(пред)последний Винчестер

      Сэм все же убеждает племянницу самой рассказать все отцу, хотя девушка не особо сопротивляется. Он мог бы передать Корделлу сам, но после их ссоры ему кажется, что так будет правильнее.       К дому они идут вместе: Сэм хочет освежиться в душе после бессонной ночи, а Стелле есть о чем расспросить нового родственника — ей любопытно, хоть она не спешит с вопросами.       — И извинись перед бабушкой, — советует Сэм, но в его тоне и голосе скорее дружеский совет и доброжелательность, — она тоже, наверное, волновалась.       — Она не заметила. Папа хотел разбудить меня к школе, поэтому…       — Я уверен, она уже знает обо всем, и о вашей ссоре тоже. Просто попроси прощения, ладно?       Стелла кивает и в порыве чувств обнимает его за талию. Сэм на мгновение теряется, но осторожно кладёт руку девушке на плечи.       Они не замечают промелькнувшего на пороге Корделла.       — Научишь меня охоте? — спрашивает Стелла с азартом в глазах. — Я тоже могу помочь.       Сэм резко останавливается, поворачивает девушку к себе. Движение выходит немного грубым.       — Даже не думай об этом! — жестко отрезает Винчестер, и в его голосе теперь звучат знакомые отцовские нотки, только отец в свое время говорил совсем иные слова. — Охота — не для детей.       — Полегче, Сэмми, — осекает его Дин, стоящий за плечом племянницы, — лишние знания ведь не помешают. Расширит кругозор.       Сэм сжимает руку в кулак, незаметно давит большим пальцем другой руки на ладонь в попытке отогнать видение. Странное видение.       Дин не стал бы такое советовать… он — послушный солдатик отца, да, но со времён мести за маму всë изменилось: охота с годами, с потерями, осточертела и ему. Стала обязанностью, от которой не деться. Неизбежностью, с которой приходилось жить. Он же хотел заплатить какую угодно цену, чтобы сверхъестественное отступило, оставило его и его близких, в запале, в надежде на освобождение едва не пожертвовал ради этого самыми близкими. Он же решил выйти на пенсию…       — А как же защита? — всë продолжает видение, на которое второй раз уловка не действует. — Азы безопасности они должны знать.       — Что ты такое говоришь?! — едва слышно выдыхает Сэм в ужасе от одной только мысли.       — Дядя Сэм, — сквозь голос брата прорывается робкий голосок племянницы, — ты в порядке? — она оглядывается, пытаясь проследить за его взглядом.       Видение пропадает, голос Стеллы выводит из ступора. Охотник трясёт головой, прогоняя наваждение.       — Ты можешь помочь, если будешь беспрекословно исполнять просьбы отца, — уже мягче, но все равно строго внушает он, на что Стелла закатывает глаза. — И брату то же самое скажи. Охота, — Сэм ощущает, как тугой ком подкатывает к горлу, — отняла у меня всех, кого я любил… и я никому из них не смог помочь, — теперь уже он притягивает Стеллу к себе, приобняв ее одной рукой, второй наспех вытирает свои повлажневшие глаза. — И я не хочу потерять еще и вас, никого из вас, понимаешь? — он вновь смотрит прямо в глаза строптивой девчонке. — То, с чем мы имеем дело… — Сэм делает глубокий вдох, чтобы успокоиться, отогнать ужас и безысходность от одной только мысли о даэве, которая всë ещё в списке подозреваемых существ, и продолжает: — Это гораздо хуже того, с чем имеет дело твой отец на службе. Это не остановить обычными пулями, не упрятать за решётку, не сковать наручниками. И поэтому нельзя заканчивать разговор ссорой, ведь следующего может не случиться, а потом…       Винчестер делает паузу, стараясь не думать о том разговоре с отцом в больнице, когда он видел его последний раз. О тех злых словах, которые бросил ему в лицо и в спину.       Фактически, они не были действительно последними — с их сумасшедшей, наполненной магией и выходящими за рамки обыденного событиями жизнью шанс исправиться выпал. Высказать всë, что накопилось за прошедшие годы, понять и примириться, хотя вина полностью не ушла. Но это у них, Винчестеров. Уокеры — обычные люди, коим судьба не даёт щедрой рукой подобных вторых и третьих шансов.       — Не надо, — останавливает его Стелла, её рыжие волосы, обрамляющие заплаканное лицо, смотрятся теперь еще ярче. — Мама умерла в прошлом году, а папа… его тоже не было, он работал под прикрытием, а мы не знали где он… — девушка обреченно машет рукой. — Я злюсь не только из-за матча. Я… мы все волновались, а он… он…       — Он тоже не попросил прощения?       — Он делает вид, будто не уезжал, не бросал нас. Как если бы всë шло своим чередом. Как будто ему плевать.       — Ему не плевать, — Сэм криво усмехается и показывает на себя.       — Да, твои синяки, я помню. Я поговорю с ним, обещаю.       К дому они подходят вместе. Их встречает Корделл — привалившись спиной к стене у входной двери, он переписывается с кем-то в телефоне, то и дело поглядывая на идущих.       Перед самым входом Стелла напрягается и немного ускоряется, бросает на отца виноватый взгляд. На мгновение кажется, будто она сейчас остановится поговорить, но нет — девочка сразу проскальзывает в дом.       Сэм хочет повторить ее маневр — ему неловко разговаривать с Уокером после подслушанной ссоры, да и не его это дело, если начистоту. Но Корделл оттесняет его в дверях, загораживая проход.       Винчестер останавливается — он не собирается спорить и врываться в чужое жилье, он ведь здесь гость и, похоже, не слишком желанный. Сначала Лиам за ужином смотрел на него таким взглядом, будто он пришёл украсть их фамильное столовое серебро, теперь у Корделла появились вопросы.       Несколько секунд они молча сверлят друг друга взглядом, затем, едва Сэм пытается отступить, Уокер сгребает ворот рубашки брата в своей ладони и сам оттаскивает его в сторону.       — Стелла — моя дочь, — шипит рейнджер, — не смей лезть в мою семью!..       — Полегче, ковбой! — огрызается Винчестер, рывком убирая руки брата от своей одежды. — Обычно отцы не бросают своих детей после… — Сэм осекается, подбирая слова помягче, — когда им требуется помощь и опора. Ты ничем не лучше…       — Да что ты вообще можешь знать! — в момент взрывается Уокер. — Что ты! Вообще! Об этом! Можешь! Знать?!       Гнев грозит вырваться наружу разрушительной стихией, обещая добавить Сэмовым синякам несколько новых оттенков.       — Корделл! Сэм! — слышится окрик Бонэма, и через пару секунд пожилой Уокер подходит к ним с стороны конюшни. — Вы что тут делаете? — оба молчат, как подростки, которых учителя поймали за разборками за школой, и, судя по молчанию, ни один не собирается сдавать другого, но Бонэму слова и не нужны — он понимает с первого взгляда. — Давайте оба в дом, завтракать, — приказывает он строго.       — Поверь, знаю больше, чем ты можешь представить. Я был по обе стороны, — отвечает Сэм на оборванный вопрос, едва Бонэм уходит, и первый покидает поле несостоявшейся битвы. Правда идет не в дом, а в сторону «Импалы».       Ему тут не место. Дин не прав. Да, он — плод Сэмова воображения или желания, но он не прав. Старшие Уокеры слишком воспитаны, чтобы словом или делом показать, что он, Сэм, здесь лишний. А брат… точнее, задира-рейнджер Корделл Уокер — вопреки имени от матери, он не Генри Винчестер-младший и не слишком доволен такими родственными узами.       — Сэм! — оклик Эббелин настигает его на полпути и, едва охотник оборачивается, видит за её плечом Стеллу. — Мы ждем тебя на завтрак. Ты не можешь уехать просто так.       — Там такой пирог — закачаешься! — Сэм отчетливо слышит теплый, искушающий почище Люцифера шепот Дина прямо в ухо, словно он тут, рядом. — Кстати, у дядюшки отменный виски… домашний, сам гонит. Сейчас рановато будет, но если продержишься до вечера…       Обижать женщину не хочется, даже если с её стороны это предложение — не более, чем вежливость. Урчащий желудок твёрдости решению уехать тоже не добавляет — не намекает, но демонстрирует, что перекус лишним не будет. Не всë же на литрах кофе функционировать.       Завтрак проходит в молчании — отстранённом Сэма, угрюмом Корделла, осторожном со стороны Эбби, напускном у Бонэма, изучающим у Стеллы и безразличном у Августа — видимо, парень не в курсе утренних ссор, по другую сторону баррикад от сестры или предпочитает не вмешиваться.       После завтрака Эбби вспоминает, что костюм Сэма, который она забрала в стирку накануне, ещё досушивается и предлагает ускорить дело электрической сушкой, так что Сэму приходится подождать в гостиной в одиночестве: пока мать Корделла хлопочет по домашним делам, отец уходит по делам ранчо, а сам Корделл уединился со Стеллой в одной из комнат для более конструктивного разговора, чем утренняя перебранка.       Вернее, не совсем в одиночестве; Сэм уже начал привыкать к этой игре своего разума, тем более, это намного лучше Люцифера. С одной стороны, а с другой… пора привыкать жить без Дина. Охотник косится на собственное запястье, одергивает рукав, прикрывая часы брата, словно они могут испортиться, если будут на виду.       — Он просто ревнует, Сэм, — утешает Дин тут же, — ты попал к его дочери во френдзону, от такого любой взбесится. Помнишь, как мы с Адамом познакомились? Отец был для него большим отцом, чем для нас. Мы его чуть живьём не съели, даром, что гули успели первыми.       — У него все это время была семья. И спокойная нормальная жизнь, тут есть, к чему ревновать и чему завидовать, — мысленно бурчит Сэм, опасаясь добавлять себе «очков» странности в виде мыслей вслух. — Я и Корделлу завидую, если уж совсем начистоту, — охотник вздыхает и меняет тему подальше от пустых мечтаний о несбыточном: — Может, лучше подскажешь, с чем мы имеем дело?       Но в ответ получает тишину. Пытаясь скрасить ожидание, Сэм прохаживается по комнате, пока думает о деле сам, без помощи вымышленного брата.       На его плечо ложится тяжесть чьей-то руки. Сэм оборачивается, только позади, кроме Дина, никого нет. Охотник зажмуривается, пытаясь отогнать слишком реалистичное видение. Душу разрывает от боли, от потери, от тупой надежды, что Дин вдруг вернётся, как возвращался раньше — с подвохом, с масштабными библейскими проблемами, которые им придётся разгребать, но живой, не слишком довольный очередным витком ненормальности их жизни, но живой, живой, лишь бы живой и рядом…       Дин — ненастоящий Дин, прикосновения которого кажутся чересчур реальными для простой фантазии — поворачивает брата в сторону комода, где теснятся сверху фотографии в рамках, указывает пальцем в одно из фото.       — Узнаешь?       Сэм присматривается и думает, что теперь-то его кукушка окончательно собрала чемоданы для поездки с билетом в один конец, а ему отписала дарственную на комнату с мягкими стенами. Однако нет — стоит потереть усталые глаза и посмотреть снова, как увиденное не меняется и не исчезает.       Винчестер берет снимок в руки.       На нем запечатлена счастливая семья: сам Корделл Уокер, которого попробуй не узнать, его двое детей, чуть помладше, чем сейчас. А вместе с ними — женщина, очень похожая на Руби, ту темноволосую версию Руби, телом и кровью которой Сэм был до одури одержим много лет назад.       Но… фото сделано пять лет назад, Сэм определяет год по баннеру, на фоне которого фотографировались Уокеры — это матч из тура Лиги прибрежных равнин. Вот только славные братья Винчестеры убили Руби одиннадцать лет назад.       Сэм озадаченно смотрит на Дина.       — Малышка Стелла сказала, что мама умерла год назад, — вспоминает тот. — А ты говорил, что Руби вселилась в мёртвое тело. Как-то странно всë это, не находишь?       — Думаешь, Руби соврала? — высказывается Сэм уже вслух.       — Она была демоном, Сэмми, — Дин закатывает глаза от наивного вопроса брата. — Ты же не думаешь, что это ещё один близнец?       — Совпадения…       — Слишком много совпадений для одной семьи.       — Что ты делаешь? — окликает Винчестера другой голос, принадлежащий Корделлу. Звучит он более мирно, чем перед завтраком, но от неожиданности Сэм вздрагивает и роняет рамку.       Звон разбитого стекла звучит драматично. Ещё больше драмы добавляет взгляд Уокера, точно Сэм сейчас человека убил. И точно рейнджер сейчас врежет за это. Снова.       Как с ним, должно быть, сложно.       — Кто это? — выдавливает Сэм не своим голосом, пока его близнец собирает осколки и остатки рамки. — Это твоя…       — Моя жена, да, — тихо говорит Корделл, точно потревожить боится. — Эмили.       — Расскажи мне о ней, — просит Сэм. — Я… я понимаю, что многое прошу, особенно сейчас, но… но мне нужно… я хочу понять тебя.       Он ждёт, что Корделл откажет. Снова вспылит, снова бросится с головой в конфликт, может, снова изобьет — но нет.       Словно память о жене его сдерживает, успокаивает одним лишь упоминанием, а может Стелла сказала что-то правильное, или же ему нужно просто с кем-то поделиться: побледневший Корделл рассказывает ему про Эмили. Про то, какой чудесной она была. Про волонтёрство. Про то, насколько звонким был её смех. Показывает семейные фото и хронику. И — дрожащим голосом — рассказывает про кому и тот год, когда она пропала, а он чуть с ума не сошел, пытаясь её найти. И нашёл ведь.       На этапе с просмотром фото Сэм чувствует, как его лицо заливает жаром, и он без труда может представить свой видок — покрасневший, точно рак, и смущенно трущий шею в попытке спрятать от брата пристыженный взгляд. Такой у него был, когда Дин застал его в пятнадцать за «разминкой для рук». Дин тогда даже не смеялся, лишь похвалил и дал пару дельных советов, немного поприкалывал, но провалиться сквозь землю от стыда всё равно хотелось. Как и сейчас.       — Что-то не так? — взволнованно спрашивает Корделл.       — Кажется… я… — нервно мямлит Сэм, не зная, как помягче огорошить вестями. — Я не уверен, но, кажется, я знаком с ней.       — Знаком? — поднимает брови Корделл.       — Мы встречались… почти. Это сложно.       — «Встречались» как «виделись пару раз» или как «ходили на свидание»? — прищуривается Уокер.       — Как «год спали друг с другом, пока она чуть не угробила нас с братом», — всё-таки признаётся Сэм. — Технически.       Удивительно, но Корделл на это лишь смотрит взглядом, требующим продолжения. Сэм объясняет, раз уж сам начал час историй.       Кто бы мог подумать, что Руби заняла тело Эмили Уокер, пока та была в коме после ДТП! Эмили пролежала на аппаратах несколько месяцев и врачи не давали никаких шансов, предлагали отключить, да только у Корделла рука не поднялась. А потом в один прекрасный день, когда он всё-таки решился, она очнулась, встала будто здоровая… и просто ушла. Ничего никому не объяснив.       Обезумевший от случившегося Корделл, пропустивший знаменательный момент в палате, искал её год, за который замучил всех: отца и мать, брата, её друзей, выспрашивая, вызнавая, пытаясь понять. Наверное, если бы не дети, совсем ещё крошки, он сделал бы что-нибудь глупое, отчаявшись найти жену. Наложил бы на себя руки, например. Или бесславно сгинул в одной из операций под прикрытием. Выбора хватало.       Жена вернулась сама. Одетая как рокерша после разборок в гетто и совершенно не помнящая прошедшие месяцы. Уокеры радовались уже тому, что она вернулась живой.       Зарезавший Руби лично, Сэм не понимает, как. И спросить не может. Корделл стойко перенёс вести насчёт апокалиптического Лета любви, но этот пункт в биографии Эмили, да и Сэма тоже, его точно подкосит. Когда-нибудь Сэм расскажет. Не сейчас.       — Какой она была? — спрашивает Корделл глухим голосом. — Эмили. Когда ты с ней познакомился, какой она была?       — Это была совершенно другая женщина, — вздыхает Сэм и жалеет, что это правда. — Я не знал твою жену… как твою жену. Я не знал того человека, которым была твоя жена. Если Руби и взяла что-то из её характера, то лишь крохи.       Он хотел бы знать. Познакомься он с Эмили до Корделла, он бы не отпустил её до конца жизни — своей или её.       Призраки Джесс, Мэдисон и Сары смеются ему в лицо от одной лишь этой самонадеянной мысли. Не буквально, конечно, но воплощённая в их образах совесть причиняет боли не меньше.       — Мне жаль, — только и может произнести Винчестер, не то извиняясь за прошлое, не то соболезнуя.       Дин вдруг пихает Сэма в бок с такой силой, что он аж подпрыгивает.       — До меня дошло!       Сэм смотрит на него укоризненным взглядом, требующим продолжение.       — Эмили вернулась в две тысячи девятом году.       — И?       — Она умерла в две тысячи девятнадцатом. Десять лет спустя. Кто-то продал за неё душу. Вот, почему она вернулась.