Привет от нейросетки

             

= 1 =

      Когда Чонгук упал на глазах перед недоброжелателями, встать ему помог только Юнги.       © Sofia White       Чонгук рисует на ребрах Юнги сакуру.       © seagull with no name

= 2 =

Часть № 1, вариант отвергнутый, но прекрасный

      Когда Чонгук упал на глазах перед недоброжелателями, встать ему помог только Юнги. Чонгук встал на ноги, но здесь Юнги еще раз толкнул его в грудь, и Чонгук упал снова. Тогда Чонгук тоже толкнул Юнги в грудь. Тогда Юнги тоже толкнул в грудь. Потом Юнги опять толкнул в грудь. Чонгук очень сильно ударил его кулаком в живот. Юнги согнулся пополам и задохнулся. Тогда Чонгук снова толкнул его. Юнги упал на землю. Тогда Чонгук ударил Юнги ногой. Юнги, охая и держась за живот, поднялся на ноги. Тогда Чонгук ударил Юнги ногой. Юнги опять упал на землю. Тогда Чонгук ударил Юнги ногой. Юнги упал на спину. Тогда Чонгук ударил Юнги ногой. Юнги тоже упал на спину. Тогда Чонгук ударил Юнги ногой…

Часть № 1, принятый вариант

      Когда Чонгук упал на глазах перед недоброжелателями, встать ему помог только Юнги. После этого он наговорил такое, чего никто уже не сомневался, что Чонгук действительно совершал религиозные обряды. А когда, все ещё дрожащий от пережитого, Чонгук попытался заговорить, Юнги сказал, глядя в сторону: «Люди не должны знать о том, что Чон на самом деле другой. Когда у человека нет веры, он впадает в уныние. А когда человек находит веру, в нем нет ничего похожего на отчаяние». Чонгук неожиданно улыбнулся и спросил: «А если у меня от веры появится крупица счастья, как мне её показать?»

Часть № 2

      Чонгук рисует на ребрах Юнги сакуру. А где же та кошка, из-за которой происходят все беды? Чонгук кладет ее в свой рисунок. Она символизирует свободу. Кошка — это обновление энергии. Красный — это единение. Юнги часто говорил о небе. Чонгук нарисовал фреску в Храме и попросил Бога указать ему путь. На ребрах Юнги нарисована сакура. Но что такое эта сакура? Юнги говорил: «В этом дереве заключена суть жизни. А в сердцевине сокрыта жизнь».

= 3 =

Если ты — мечтательный юный мальчишка, родившийся в скрытном подземном городе под голой пустыней, для тебя вполне может быть величайшим сокровищем в мире обычная для других сакура. Это про Чонгука, уж точно. Из двенадцати волшебных городов-побратимов Пустынный был единственным, почти не знающим, что такое растения. Чонгук уважал корявые саксаулы, дающие людям огонь, ценил кактусы за их сок. Он восхищался такими ожесточенными, способными выживать в столь беспощадных условиях, под палящим солнцем днем и на пробирающем холоде ночью. Но всё же трепетало его сердце лишь при взгляде на нежные и пестрые цветы других городов. Его очаровывали и крохотные желтые звездочки, растущие прямо на скалах Каменного Города, и высаженные идеальными рядами во дворах богатеев бело-голубые чашечки на толстых стеблях; и украшенные белыми кляксами кусты на улицах Пышного Города, и упрятанные в горшочки на подоконниках одинокие лиловые колокольчики, провожающие взглядами из окошек; и крепкие-мясистые алые цветы на лианах в джунглях Лесного Города… и, конечно, изящные, полупрозрачные, податливые перед срывающим их горячим ветерком молочные-румяные цветы сакуры на тонких веточках молодого деревца, растущего на фоне идеально-черной стены чьего-то высокого каменного забора. Разумеется, Чонгук не мог не заступиться за это прекрасное создание, когда увидел двух мальчишек, в очередной раз со смехом ломающих веточки. Чонгук лишь расспросил ребят, для чего они это делают, лишь сказал, что не стоит брать у природы лишнего и губить дерево из простого желания досадить его хозяину. Чонгук рассказал им о заветах Многоликого Бога, уверявшего, что главное в этой жизни — взаимопомощь и терпимость, что нужно быть добрыми к окружающим тебя людям, зверям и растениям. Всего лишь хотел, чтобы мальчишки подумали, насколько мир стал бы лучше, если бы никто не поступал жестоко из обычной прихоти. Но, конечно же, его речи не понравились находившимся поблизости взрослым, в чьих жилах так и текла ненависть к изгнанному из храмов Многоликому. Сам еще бывший почти ребенком пятнадцатилетний мальчишка в балахонах пустынника стал в глазах толпы врагом. Он отвечал по-доброму на каждый выпад и каждый озлобленный вскрик. Каждое оскорбление встречал невозмутимо и с улыбкой, понимая, что это лишь бурлящие чувства обеспокоенных людей. Он отвечал на их нахальные вопросы и объяснял свой взгляд, не страшась честно распахнуть душу и разум, чтобы только его поняли правильно и приняли. Но ограничиваться лишь словами толпа оказалась не готова. Звонкая пощечина от матери одного из мальчишек стала сигналом к началу настоящей травли. Толпа сузила круг. Поджав плечи, Чонгук отошел, сдвинулся, чтобы хотя бы быть подальше от и без того настрадавшейся сакуры. Толпа окружила. Вечная Богиня и Многоликий Бог были родными братом и сестрой, оба они приглядывали за человеческим миром, оба помогали людям. И когда-то равно почитались в народе. Но настоятели храмов Вечной оказались наглее и сильнее, вытеснили Многоликого, обвинив в предательстве. Свергли Бога. И гонения на его последователей в последние годы достигали чудовищных масштабов. Чонгук знал это, но всё равно не мог молчать, всё равно хотел поделиться с людьми своими мыслями. Даже в тот момент, под сыплющимися ударами, он пытался объяснить, что желает всем лишь добра. Но, когда от очередного сильного толчка в спину не смог устоять на ногах, упал на землю, отбив колени и содрав до жгучего огня ладони, всё же понял, что говорит с пустотой. Он уже слыхал об оставшихся калеками после встречи с толпой, о нескольких растерзанных до смерти детях Многоликого, слышал о показательных казнях на площадях. И теперь слышал, как в ужасе бьется сердце от мысли, что может вскоре навсегда замереть. Закрывая голову руками, он просто молил Многоликого Бога послать ему хоть какую-нибудь подсказку как быть. Толпа не давала сбежать, стоило чуть брыкнуться — отвечала еще более злыми ударами и пинками. И уже казалось, что спасения нет. Но толпа вдруг расступилась, стихнув и позволив холодному и грозному голосу вклиниться в помутнившееся сознание. — Что вы опять устроили у меня под стеной? — недовольно говорил новый человек. Чонгук поднял взгляд. Вокруг него, отгородив от пышущей злобой толпы, стояли трое крепких мужчин в легких темных одеждах. Обнажив мечи, расправив широкие плечи и гордо подняв головы. Они выглядели как стражники самого Великого Правителя. Чонгук сел, устало и растерянно осматриваясь. — Выродок Многоликого, господин! — бросил кто-то из толпы, как плевок в лицо уже избитого мальчишки. — Это отродье морочило головы нашим детям! Чонгук обернулся, почувствовав внимательный изучающий взгляд. Стоящий в паре шагов от него молодой мужчина в черном чуть склонил голову к плечу, рассматривая жертву их гнева. Невысокий, выглядящий богато, но всё же просто, спокойный, почти меланхоличный. Он не внушал того вящего трепета и страха, что появлялся при одном взгляде на его стражников, и всё же веющая от мужчины уверенность заставляла виновато примолкнуть и попятиться. — Этот человек пришел ко мне, — вдруг сказал мужчина, подходя. Стражники чуть расступились. Чонгук глянул на протянутую ему руку и без сомнений уложил на нее свою грязную и липкую от крови ладонь. — Пришел провести в моем доме обряд перерождения, чтобы и я вскоре тоже стал сыном Многоликого. Чонгук распахнул глаза. Толпа зашелестела от негодования и возмущения, но никто и дернуться не посмел, и слово грубое сказать в лицо влиятельному и богатому господину не решился. — А ты… — совершенно без злобы сказал мужчина, посмотрев на стоящего совсем рядом мальчишку с окровавленным камнем в руках. Чонгук скривился, касаясь дрожащими пальцами текущей по виску капли, по пальцам размазалось красное. — Ынхо, я ведь тысячу раз просил тебя не трогать мои деревья, разве нет? Если продолжишь в том же духе, я буду вынужден принять меры. Мужчина поднял взгляд, смотря в лицо стиснувшей плечи мальчика женщине. Злоба и ненависть так и читались в темных глазах, но она лишь поджимала губы, тяжело дыша. — Эта сакура мне как любимая дочь, — сказал мужчина с тихим вздохом. — Если еще раз ваш сын притронется к ней, я пойду в главный храм, подам жалобу, и его заставят жениться на этом дереве, ведь Вечная Богиня не позволит бессовестно трогать невинную юную девушку, навлекая на нее позор… Женщина дернулась и даже фыркнула, разрываясь от желания что-то ответить, но мужчина не стал ее слушать, обнял Чонгука за плечи и повел прочь. Чонгук слабо улыбнулся, кладя руку на сердце и с трудом перебарывая желание снова коснуться чужих пальцев, мягко стискивающих его одежду. В тот момент ему казалось — это сам Многоликий спустился к нему на пыльную дорожку Каменного Города, приняв облик влиятельного мужчины, чтобы заступиться за своего заблудшего сына. А это значило, что Чонгук идет верной дорогой. — Господин… — начал Чонгук неуверенно, когда перед ними распахнулись высокие ворота, открывшие вид на завораживающий красотой пышный сад, что прятался за той самой черной каменной стеной. Чонгук охнул, совсем забыв, что хотел сказать или спросить. — Прошу, никаких «господин», — с улыбкой ответил мужчина, легонько подталкивая его в спину, чтобы не стоял на месте, скорее проходил. — Зови меня просто — О, добрейший и благороднейший из всех созданий земных, соблаговоливший одарить недостойного мальчишку каплей своей безграничной милости. Чонгук нахмурился, с трудом оторвавшись от буйно цветущих розовых кустов и переведя взгляд на мужчину. Его прищуренные глаза искрились от веселья. — Мин Юнги, — усмехнулся мужчина. — Зови меня Юнги. А как твое имя? — Чон Чонгук, — выдавил парень, снова почувствовав волнующий трепет в груди, как при самом первом взгляде на едва зацветшую сакуру. — Я из Пустынного Города. Пришел сюда, чтобы навестить храм Многоликого Бога, но… Госпо… Юнги, спасибо тебе огромное. — Если не ошибаюсь, — Юнги приложил палец к губам, как будто бы серьезно задумавшись. — Ты из влиятельной семьи, так? Чон Чонгук. Я почти уверен, что твои родители в числе самых уважаемых людей пустыни и считаются преданными детьми Вечной Богини. Как же вышло, что сын их выбрал другого Бога? — Под песками пустыни жизнь сильно отличается от всей остальной страны, — улыбнулся Чонгук. — И люди там не такие, как все ждут. — Чудесно, — шепнул Юнги, проведя по его волосам и едва коснувшись пальцем подсыхающей красной капли на виске. — Идем в комнату, нужно скорее привести тебя в порядок. Должно быть это именно ты столько времени защищал мою любимую сакуру. Не могу в благодарность не принять тебя в своем доме как дорогого гостя. Стоящий в глубине пышного сада дом его поразил — полностью черное здание из гладких, как зеркало, камней, оно выглядело, как осколочек сверкающего звездочками ночного неба, случайно упавший в изумрудную траву и оставшийся лежать в ней до самого жаркого полдня. Жаль только, что внутри было пустовато. — Мои родители начали строить этот дом сразу после моего рождения, — сказал Юнги, заметив, как внимательно оглядывает гость голые белые стены, и выжав тряпочку над миской с лекарственным настоем, снова приложил ее к разбитому виску. — Я лишь год назад поселился в нем. Поэтому тут так пусто — никак не пойму, что стоит делать со всем этим местом… — А у меня сразу родилось несколько интересных мыслей, как только очутился здесь, — улыбнулся Чонгук, поерзав на шелковой обивке низкого красного диванчика. — Если позволишь, я мог бы поделиться, вдруг что-то из них тебе понравится. — И что же за мысли? — Я подумал, что можно было бы впустить… твой чудесный сад в дом. Устроить тут, например, птичник. С кустами, вьюнами и цветами в белоснежных горшках. С журчащими фонтанчиками, дарящими свежесть даже в самый жаркий день. С полупрозрачными воздушными занавесами, послушными легкому ветерку, гуляющему между этими арками. И с мягчайшими ковровыми дорожками, ласкающими ноги при каждом шаге. — Звучит просто волшебно, — пробормотал Юнги, опуская тряпочку в миску. Но не в ту, где было лекарство, а в мисочку с успокаивающим травяным настоем, где Чонгук по совету служанки держал руки. Сбитые пальцы невольно сжались в кулаки. Удивленно охнув, Юнги спешно плюхнул тряпку в стоящую рядом миску и неловко усмехнулся. — Прости, иногда я бываю рассеянным, если погружаюсь в свои фантазии. Родители с детства говорили мне, что я слишком мечтателен, и ругали, прося быть серьезнее. Но я втайне от них писал волшебные истории и стихи, отдавая их сказочнику, что развлекал гостей на приемах отца. Не сочти за хвастовство, но мои сочинения всегда встречали одобрением почти таким же, как и его собственные. Сказочнику за них платили золотыми монетами, а сказочник тратил часть своих монет на редкие подарочки для меня, которые не разрешили бы купить родители. На пустынных ящериц, например. — Какая необычная история! — Если я правильно понимаю, Многоликий Бог просит людей не препятствовать чужому счастью и при этом стремиться к своему собственному. Верно? Просит искать компромиссы. Это было моим компромиссом. Родители ничуть не страдали от моего поведения, а мы со сказочником получали то, что хотели. — Да, — горячо кивнул Чонгук, неосознанно подаваясь вперед. — Многоликий просит оставаться верным истинному, природному. Чего просит твоя душа — то истинно для тебя. И если душа твоя хочет искусства, ты имеешь право не отказывать ей! В глазах Юнги снова замерцали веселые огоньки, подобные светлячкам в ночном саду, манящие и прекрасные, но готовые спрятаться и исчезнуть в любой момент, чтобы скрыться от не понимающих их тонкой натуры. Юнги был самым настоящим саксаулом. Прячущим в глубине души нежнейшие цветы сакуры. Он цвел сердцем. И это было самое прекрасное, что Чонгук видел в своей жизни, — умение ожесточиться и выжить в жестоком мире, сохранив хрупкое и ласковое внутри себя, в глубине, сокрытой от глаз толпы. Наверное, только так Юнги мог уберечь свой внутренний сад. Как очаровательный сад при своем доме он скрывал высокой стеной-забором, так и самые светлые свои чувства он прятал под укутанной в черные одеяния холодностью. Почему-то это подпитывало веру Чонгука в лучшее. Он еще не представлял, как и чем закончится эта странная встреча и это неожиданное знакомство, но уже понимал, что никогда не сможет забыть такого человека, превратившего крохотный огонек в его душе в самый настоящий пожар. — Мне нравится то, как ты говоришь о своем Боге, — вздохнул Юнги, проводя кончиками пальцев по краю миски с травяным отваром. Чонгук чуть поднял руку, коснувшись их костяшками. — Кажется, веры в тебе больше, чем во всех последователях Вечной, которых я знал в своей жизни, вместе взятых. — Потому что я выбрал его сам, — шепотом сказал Чонгук, как великую тайну. — Я искренне верю во взгляды Многоликого, а не принимаю навязанные им правила и душащие законы, как это часто бывает с детьми Вечной… — Наверное, поэтому тебя невозможно сломить. Даже толпой. Находя искреннюю веру, человек расстается с унынием и отчаянием. Очень надеюсь, ты не потеряешь свою уверенность и дальше, будешь верить, стремиться к своему счастью и вести к счастью других. — А если у меня от веры появится крупица счастья, как мне её показать? — Просто ответь миру, — пожал плечами Юнги, осторожно переплетая свои пальцы с его. — Подари крупицу счастья кому-то другому. Знаешь, я давно хочу сделать себе тату на ребрах. У меня уже и краска, и инструменты есть, только поиском мастера никак не займусь вплотную. Может, посоветуешь кого-нибудь? Слышал, почти все лучшие мастера живут в Пустынном Городе. Знаком с кем-нибудь? — Ну… — Чонгук смущенно повел взглядом и сглотнул, а после продолжил с задорной улыбкой: — Не сочти за хвастовство, но я и сам неплохо рисую, справлюсь с тату без проблем, уже не одно успел сделать. Так что готов взяться за эту работу. — Я надеялся на такой ответ, — совсем тихо шепнул Юнги, сморщив нос. — Хочу сделать себе под сердцем цветущую сакуру. — Сакуру? Почему именно ее? Ты так сильно любишь это дерево? — Если честно, теперь у меня еще больше причин для этого. Для меня в этом дереве заключена суть жизни. В саду родителей не было таких деревьев, она растет в моем собственном доме, где лишь я устанавливаю правила и могу быть свободен от чужих запретов. В сердцевине этой сакуры сокрыта сама жизнь. Она подарила мне встречу с необычным человеком, который за один вечер сумел разрешить все мои долгие сомнения и вывести из густого тумана на ясно освещенную дорожку, по которой следует идти вперед. Чонгук поджал плечи, он чувствовал, как пощипывают от прикосновений ссадины на руках, но таял от этих ощущений, будто от нежных поцелуев.

***

За следующие шесть лет у них многое происходило. Родители Чонгука успели смириться с тем, что сын напрочь отказался заключать второй, семейный брак, с какой-нибудь знатной девушкой, чтобы родить наследника. Чонгуку было хорошо в единственном, любовном браке, и, кроме Юнги, ему никто не был нужен. На по праву полученные родовые богатства у него были совсем другие планы — Чонгук не хотел запирать золото в какой-нибудь тайной сокровищнице, как все богатеи, хотел дать этому богатству жизнь, чтобы оно принесло пользу людям и миру. Любую пользу. Они помогали развитию науки, жертвовали на строительство больниц и приютов, полностью сами организовали и построили школу для обучения рабов грамоте. И при этом сундуки с их золотом не больно-то истощились, ведь благодарные дети Многоликого не скупились на подарки своим главным защитникам и вдохновителям. Родители Юнги успели принять то, что сын выбрал такого ярого приверженца «неправильной» веры. Спустя годы и сами стали куда терпимее к Многоликому, найдя в его философии что-то полезное и неглупое. Даже, с сомнениями и вопросами, но одобрили идею выстроить во дворе Юнги и Чонгука крохотную комнатку Многоликого, называя ее храмом, сколько бы сыновья ни твердили, что эта комната не для поклонения, а для общения. Глава храма Вечной Богини успел снова назвать Многоликого равноправным с ней Богом, чьи последователи не заслуживают травли и гонений. И, хотя народу требовалось время, чтобы принять подобные слова после долгих лет ненависти, изменения уже были видны. Судьи заступались за приверженцев Многоликого — ненавистники боялись открыто выступать против них. Дом Юнги и Чонгука успел превратиться в самый большой в Каменном Городе птичник. Они уже не представляли себе, сколько радужных голубей, попугаев, райских птиц, павлинов и крошек-овсянок бродит между их комнатами в зарослях внутреннего сада, наполненного журчанием фонтанчиков. Просто начинали приглядывать, если вдруг находили на шкафу или в нише для картины новое гнездо с яйцами. Волосы Чонгука успели несколько раз отрасти до плеч. Он испробовал всё, что только мог, красил их в самые разные цвета, выстригал один висок, скатывал в тонкие спутанные локоны, как делали приезжие купцы из далеких южных стран, но всё равно больше всего любил просто вплетать в волосы яркие нитки и тонкие ленты с бусинами или перышками, которые так здорово передавали его настроение и подходили к пестрым одеяниям. И, пусть город почти никогда не видел этот разноцветный образ, потому что Чонгук прятал его под традиционным черным балахоном пустынника и зонтом, но было так приятно осознавать, что под маской сдержанности прячутся его искренние цвета. Эта мелочь, которой он научился у Юнги, стала основой его жизни. Не бросай свою непохожесть людям в глаза — и тогда легче добьешься от них понимания. Не кричи на каждом шагу о своем мнении — и тогда окружающие охотнее к нему прислушаются. Не навязывай свою религию — и народ сам к ней потянется. Это так подходило Многоликому… А сакура, росшая под стеной, успела переселиться во двор. Чонгук выкопал ее почти сразу, как перебрался жить к Юнги, потому что не мог стерпеть снова и снова ломающих веточки людей. На новом месте сакура за несколько лет превратилась в крупное и крепкое дерево, каждый год радующее хозяев-родителей то первыми крохотными зелеными листочками, то густыми ажурными цветами, то сладкой сочной вишней. — Ты еще не устал? — спросил Юнги, замирая в нескольких шагах от комнаты Многоликого. Двери на улицу были пока еще надежно заперты, но огромные окна во всю стену и внутренние двери, ведущие в их сад, были распахнуты настежь, от чего комната в опускающейся ночи напоминала фонарик. Причудливая взлетающая крыша лежала на четырех толстых колоннах. Серебряный символ Многоликого — кошачий след, обнятый тонким полумесяцем, поблескивал в свете первых звезд. «Лампа» горела жарким светом нескольких свечей. — Ты сегодня даже не ужинал. — Зато я закончил, — с улыбкой ответил Чонгук, вытирая руки о влажную тряпку. — Всё готово. Совсем скоро сможем открыть уличные ворота и принимать всех желающих. — Нет-нет, для начала, как и договаривались, отделим забором часть сада, чтобы никто не мог легко пробраться к нам. Прости, но я не настолько верю в лучшее в людях, чтобы не пытаться оградить от них самые дорогие сердцу вещи. — Да, конечно, — усмехнулся Чонгук, спускаясь с невысокой стремяночки и бросая кисти в банку с водой. — Ты совершенно прав. Нужно заботиться о том, что любишь. Я подожду, когда привезут заказанные тобой камни. — Так что?.. Я уже могу посмотреть, что ты там нарисовал? Чонгук кивнул, протягивая руки ему навстречу. Юнги подобрал полы длинного традиционного одеяния и осторожно перешагнул через низкий подоконник широкого окна. Чонгук тут же поймал его в легкие объятия, не мешая изумленно осматриваться. Купол под крышей комнатки был раскрашен под ясное голубое небо, когда Юнги видел его мельком один-единственный раз, сейчас же на фоне неба цвели бело-розовым раскинувшиеся ветви сакуры. Был не сезон для цветения. Но он будто видел над собой живые, настоящие цветы. Такие очаровательные и едва не шевелящиеся на ветру. Нарисованное дерево росло прямо из пола, вдоль колонны в углу, и раскидывало веточки во все стороны, укрывая смотрящих вверх, обнимая своей трогательной нежностью, укутывая светом и чистотой. — Почему именно сакура? — слабым голосом тихо спросил Юнги, накрывая ладонями обнимающие его за плечи руки. — Для меня в сакуре сокрыта сама жизнь — ты любишь ее, а я люблю тебя. Кстати, раз я закончил, могу заняться твоим тату, — пробормотал Чонгук, переходя на сладкий шепот и щекотно целуя в шею. — Раз уж ты уверен, что хочешь его дополнить, можем сделать это прямо сейчас. Я даже на всякий случай взял с собой коробочку с иглами и чернилами сегодня. Что скажешь? — Всего лишь наметить два силуэта кошки и кота, — хмыкнул Юнги. — Это не должно занять много времени. Чонгук удивился, впервые услышав о его желании добавить к нарисованной на ребрах сакуре еще и парочку котов, символизирующих Вечную и Многоликого. Но Юнги легко объяснил, какую важную, хоть и не всегда приятную, роль в его жизни сыграла Богиня. Да, эта «кошка» принесла ему много бед. Но без всех тех бед, страданий и переживаний он так и не стал бы собой, не нашел бы свое место, не встретил любовь… и даже не придумал, что делать с собственным домом. Так что кошка теперь тоже символизировала для него свободу, силу, полученную от жизни и опыта. Закрыв ставни и двери, они половину ночи провели за разговорами, пока Чонгук сосредоточенно вырисовывал под деревом двух котов. Юнги опять был терпеливым, не жаловался на боль или неудобства, лишь пару раз сморщил нос, когда неловко дергалась рука, но и слова не сказал — сам виноват, что насмешил. И в конце, когда Чонгук уже убрал иглу, с благодарностью улыбнулся. — А теперь самая последняя деталь, — пробормотал Чонгук, новой иглой чиркнув по своему пальцу. — Красный — цвет единения. Так что кровь, нанесенная на сакуру, — единение. Он поддел пальцем выступившие на контурах котов пару алых капелек и вместе с собственной кровью, бусиной набухшей на подушечке, размазал по светлой коже, окрашивая сакуру в блеклый-красноватый. — Теперь моя сакура зацвела по-новому, — улыбнулся Юнги, садясь на подстеленных подушках и оглядывая странное творение. — Выглядит очень мило. — Когда-нибудь ты даже осмелишься показать ее своим родителям? — Я не боюсь показать ее родителям. Просто не хочу — это слишком личное, это только наше с тобой деревце, оно не для чужих взглядов. — Вот как… Чонгук подался навстречу, проходясь подушечками пальцев вдоль черных тонких ветвей. Юнги затаил дыхание, замерев под ласковыми прикосновениями. На щеку лег первый осторожный поцелуй. Чонгук уже давно не задавался вопросом, как показать любимому свое счастье от возможности быть рядом, быть вместе. И всё равно долгие годы всего, что он мог дать взамен, казалось мало. Эта комната, как ни странно, была идеей Юнги. Именно он, когда начал преподавать в школе для рабов, общаясь с ними, задумался о том, чего не хватает городу. Места, где можно просто спрятаться и отдохнуть, пообщаться с Богом на равных, как долгожданный гость с радушным хозяином, без угнетающего преклонения, без строгих правил и сложных ритуалов, без подношений. Как с близким и любящим тебя человеком. Как он мог пообщаться со своим собственным богом с обаятельной улыбкой и пестрыми ленточками в волосах… Это Юнги предложил построить такую комнатку, где дети Многоликого смогут побыть с собой наедине или познакомиться друг с другом, получить необходимую помощь или предложить кому-то свою, принести для обмена или в дар случайному незнакомцу любые вещи, какие не жалко. Это ради желания Юнги Чонгук трудился вместе с нанятыми строителями, а после собственноручно расписывал каждую стену и створку в комнате, вкладывая в бело-розовые мазки краски нежные чувства. И теперь, впервые в жизни, он ощущал, что смог выразить свою любовь так, как того хотел. Под укрытием сырой еще сакуры поцелуи казались совершенно по-новому дурманящими, точно пряный аромат зажженных благовоний. Касания текли по коже, будоража нашедшее покой сознание. И сердце отзывалось на ласки горячо и пылко, как в первый раз. В душных объятиях прохладная ночь обжигала обоих разгоревшейся по-новой страстью. Чонгук рисовал на ребрах Юнги сакуру своими ломкими и хрупкими поцелуями. Слизывал кончиком языка размазанную кровь с разгоряченной влажной кожи. Опалял дрожащим дыханием, заставляя сердце содрогаться, трепетать в груди, словно дикая свободолюбивая птица в тесной клетке. Чонгук так редко был ведущим в подобные моменты, что не мог побороть волнение, глядя на лежащего мужчину, разрешающего делать с ним всё, что пожелается. Юнги улыбался и старался не закрывать глаза, чтобы видеть каждую черточку, каждую родинку на любимом лице и каждую капельку пота на выпирающих ключицах. Чонгук двигался неспешно и с заботой, ловил, как сокровище, каждый вздох Юнги, каждый его едва слышный полустон. Он был ласковым, как теплый лучик солнца по весне, нежным и сладким как лучший щербет на розовой воде. И в то же время заставлял Юнги сжимать кулаки и почти задыхаться от распирающего изнутри возбуждения. Он был целиком и полностью собой — нежным любовником. Не сдержался лишь в самом конце, стиснул объятия до боли, под легкий вскрик впиваясь пальцами в чужие плечи. Когда Юнги пришел в себя, улыбнувшись в ответ на короткий поцелуй в нос, через щели в прикрытых ставнях уже пробивался блеклый свет сменившего ночь рассвета. Чонгук накинул ему на плечи ткань одеяния, укрыв от легкого сквознячка. В саду слышалось чириканье птиц. На улице уже появлялись голоса первых прохожих. — Даже если ничего с этой затеей не выйдет, — прошептал Юнги, поправляя ленты и ниточки у Чонгука в волосах, — я не буду жалеть. Эта комната уже многое мне дала. Было настоящим счастьем видеть, как ты увлечен и со всей душой отдаешься работе, чтобы порадовать меня. Ты по-настоящему горел ею. — Я всегда буду гореть такими чудесными затеями. Юнги усмехнулся, не находя сил выпустить чужую горячую руку. Потухла последняя свеча. В комнате остались лишь полосы слабого света, пробивающегося сквозь ставни. И ощущение особенности момента достигло самого пика. Удивительно, как порой встряхивают ставшие давно привычными вещи, заставляя по-настоящему переродиться. Юнги как будто впервые видел утренний свет — восхищался тем, как он выделяет в полутьме комнаты красивое лицо с обворожительной улыбкой. Кажется, в этой улыбке и была суть его жизни. — Господа, — послышался снаружи робкий голосок служанки. — Господа, вы тут? — Да! — весело откликнулся Чонгук, протягивая руку и приоткрывая одну из створок в окне. — Мы здесь. — Господа, там пришли… — Девушка заправила за ухо прядь волос и намекающе повела взглядом. — Господин… хм, Унчжон и его юный супруг. Изволили лично посетить вас, желают обсудить что-то, касающееся алхимического общества и ваших грандиозных совместных планов. — Ну ничего себе, этой парочке во дворце совсем не спится? — проворчал Юнги, поднимаясь и отряхивая одежду. — Чего они вечно с рассветом заявляются? — Поговаривают, — рассмеялся Чонгук, — что юный супруг всё еще увиливает от своего супружеского долга, оттого и неспокойно у них во дворце. — Ох уж этот Чимин, — закатил глаза Юнги и перешагнул подоконник, выходя в сад. — Сам не понимает, от чего убегает. — Вот ты ему сегодня и расскажи, — весело бросил Чонгук вслед любимому. — Поговори с мальчиком по-мужски! Юнги только рукой махнул, показывая, что подумает над этим гениальным полушутливым предложением. Чонгук усмехнулся и принялся собирать баночки с краской и кисти, чтобы тоже как можно скорее отправиться к ранним гостям. Новые дела не ждали.