Привет от нейросетки

             

= 1 =

      Юнги не видит ничего страшного в том, что Чонгуку нравится носить его рубашки.       © Sofia White       Юнги ожидает агрессивного напора, но вместо него получает осторожное обожание, бережные поцелуи и тысячи мягких влюбленных взглядов. В его стае не заведено возиться с омегами, не заведено ждать, не заведено угадывать их желания, но, кажется, чужак Чонгук абсолютно другой.       © Лапотю

= 2 =

      Он любит Юнги не потому, что другие сторонятся чужаков, а потому, что считает его мудрым. Только он может объяснить Чонгуку этот причудливый чужой уклад. В этом, пожалуй, весь смысл — Юнги понимает, что чужаки не должны прикасаться к его миру, но все-таки позволяет чужаку стать его миром, прикасается, крадет поцелуи и хлопочет на кухне, чтобы создать для чужака уют. Когда Чонгук говорит «Ты мой» — Юнги говорит: «Я твой».

= 3 =

Той зимой, когда всё началось, стая переживала трудные времена: их запасы, собранные омегами, разворовали, а добычи, что приносили альфы, не хватало, чтобы всех прокормить. Оборотни жили впроголодь. А потому, когда Намджун притащил в поселение чужого щенка, все зашептались. Родных-то боялись не уберечь, зачем еще и приблудного в стаю брать? Но Намджун стал вожаком не только из-за силы и смелости, он еще и прекрасно знал каждого волка рядом с собой от ушей до кончика хвоста, понимал его суть и всегда знал, как с кем из них поступить. У него было особое чутье на удачные альянсы. И в тот раз Намджун ни секунды не сомневался, что раненого волчонка-чужака нужно отдать Юнги, чтобы они помогли друг другу выжить. Юнги остался без папы и ушел «за черту» еще пять лет назад, когда ему и десяти-то не было, этот омега давно научился обходиться лишь собственными силами. Кто из альф был его отцом, Юнги понятия не имел, как и большинство оборотней в стае, так что надеяться на кого-то особенного он не мог. Лишь на себя. Но, отдалившись от прочих членов стаи, он сам же себе навредил — никто не хотел в такое время о нем заботиться. И лишь для Юнги в их стае раненый чужой волчонок стал бы не обузой, а подарком: не только помощь, но и повод стараться самому. Едва найдя Юнги взглядом, Намджун протиснулся сквозь толпу и молча всучил омеге тихо скулящего черного волчонка, испачканного в крови и, похоже, не способного превратиться из-за боли. Юнги только нахмурился, обнял малыша, стараясь не тревожить раны на холке, и тут же поплелся домой. Не стал слушать возмущения сородичей, твердящих, что все омеги должны дождаться конца общего совета, выслушать, что скажет главный альфа. Так было заведено. Раз альфы велели стоять и слушать — стой и слушай. Но Юнги плевать хотел на глупые порядки, ему нужно было промыть и хорошенько обработать раны своего нового младшего братика. Это был его первый шаг к счастью. А уже к вечеру стало окончательно понятно, что в основное поселение новичку путь закрыт, — раны на его спине оказались не отметинам от клыков или когтей, это просто прорастали крылья. Симуран. С таким никто бы связываться не стал. Это люди в деревнях верили, что симураны — вестники счастья, несущие чудесные вести и дары от Богов. Для оборотней-волков же крылатые были самыми обычными врагами, мешающими их укладу. Симураны легко уводили добычу у волков из-под носа, грабили деревни, неосторожно оставляя следы, из-за чего люди всё больше злились на волков… а кроме того, уж очень странные у них были взгляды на всё. В общинах симуранов творился сущий бардак, любой слабый омега, любой малый ребенок, любой дурак мог смело высказываться против сильнейших альф. Никто не считал нужным формировать пары по статусу, твердили только о любви, совершенно не заботясь о благосостоянии стаи и пользе иерархии. И все до одного считали ненормальной традицию волков отдавать лучшим альфам сразу нескольких омег для размножения. Всё это десятилетиями поддерживало между двумя видами, пусть и ленивую, но вражду. И кто в такой ситуации обрадуется, что и без того мозолящий глаза омега-изгой приютил у себя симурана? Если бы только не Намджун его принес… обязательно возмутились бы и обоих потребовали прогнать. Но перечить главному никто из альф не решился. Только велели омегам избегать этой парочки, чтобы до маленького глупца как можно скорее дошло, каким оборотням не место в их стае. Впрочем, Юнги и сам стал еще больше прежнего держаться от всех в стороне. С тех пор его волновало только одно — как прокормить прожорливого крылатого малыша. Чонгуку требовалось мясо, но охотиться сам десятилетний альфа пока еще не мог, так что приходилось им с Юнги учиться вместе. Учиться выживать и помогать выживать ближнему. А еще пришлось перешить на него свою любимую рубашку, которая малышу так приглянулась. Сначала Юнги жалел ее, но после, увидев неподдельное и яркое счастье на лице мальчишки, носящегося по комнате в обновке, впервые ощутил не только сочувствие, но и какую-то умиленную симпатию. Тянулись недели и месяцы. Пришла середина лета. Красно-черные крылья совсем окрепли, легко поднимая подросшего молодого волка над лесом. Чонгук научился здорово охотиться на диких уток, фазанов, глухарей и прочих птиц, которые для обычных волков были уж слишком неудобной добычей. Юнги наловчился ненадолго ставить сети в реке, чтобы хоть немного попытать удачу с рыбой, пока занят собиранием фруктов, ягод да сочных трав на берегу. Стая окончательно свыклась с присутствием новичка — с первого взгляда на мальчика было понятно, что скоро из него получится очень сильный альфа, который мог бы быть полезен. И уже стали подумывать о том, чтобы перетащить его в основное поселение и выбрать парочку молоденьких омег, которые лет через пять могли бы родить волчат-полукровок. Мальчику такие планы были не по душе. — Ты снова надел мою рубашку, — констатировал Юнги, оглянувшись на вышедшего из домика мальчишку. Чонгук только недавно вернулся с реки с добычей, тут же смущенно спрятавшись в доме, обернулся в человека, оделся и лишь после этого решился показаться. — Мы же договорились, когда покупали их. Синяя — для меня, зеленая — для тебя. — Твоя мне больше нравится. — Я думал, ты любишь зеленый цвет. Ну, раз так, можем поменяться, забирай себе синюю. — Дело не в цвете. Просто твоя… пахнет тобой. — Чонгук поднял воротник, зарывшись носом в мягкую ткань, и глубоко вдохнул, не скрывая своего наслаждения и урчания. — Так что меняться бесполезно, я всё равно потом снова стащу твою. — Видимо, придется носить поочередно. Так и быть. Расскажешь, как день прошел? Ты ведь ходил в поселение по дороге. Как прошло? — Ко мне сегодня опять та занудная парочка приставала, — шмыгнув носом, поделился Чонгук, присаживаясь напротив Юнги. Омега сосредоточенно чистил на пеньке во дворе очередного принесенного им крупного окунька к ужину, но поднял на мгновение ласковый и улыбчивый взгляд. — Представляешь, пытались втюхать мне омегу. Как вещь какую-то. — И что ты им сказал на это? — Даже дослушивать не стал, — тихо рассмеялся Чонгук, перебирая выложенные на платке ароматные травки. — Я уже говорил им, что мой омега — только ты, дважды повторять не собираюсь — не дурачки, поди, поняли. Вот пусть теперь пытаются смириться. Юнги улыбнулся шире и перевернул окуня на другой бок, вытирая нож о тряпку. Даже в тот момент, пока он просто-напросто готовил поесть, он чувствовал во внимательном взгляде Чонгука неподдельное восхищение и обожание. Как будто перед ним не жалкий омега-изгой сидел, а какое-то чудо из дивной сказки, мечта во плоти. Симуран сильно отличался от альф-волков. Он был озорным, непоседливым, шумным, но при этом Юнги никогда не чувствовал ни капли грубости или пренебрежения по отношению к себе, лишь очевидное желание защищать, заботиться и радовать любыми способами. Сильный и телом, и духом, он не пользовался своей силой против более слабых. Готовый резко и жестко дать отпор наседающим, он никогда не смел унизить или как-то задеть омегу, которого так полюбил. И всё это было до поразительного непривычным. Не так вели себя альфы в этой стае. Юнги говорил себе, что Чонгук просто еще мал. Подрастет мальчик — вырастет и его эго, натура альфы проклюнется и потребует того, что ей «положено по закону природы». Но только душа наотрез отказывалась в это верить. Что-то подсказывало — этот малыш другой даже не из-за того, что чужак, а сам по себе. — Эти так просто не отстанут. — Ну и пусть себе мелют воду в ступке, — ответил Чонгук, придерживая и помогая Юнги разрезать рыбину пополам. — Я тоже так просто не поддамся. Зачем они вообще всё это делают? — Понимаешь… — Юнги пожал плечами, укладывая вычищенную рыбу на пучок зелени к остальным. — Стая заботится о хорошем потомстве, поэтому в трудные времена детей заводить разрешается только сильным и крепким оборотням с хорошим здоровьем, чтобы оно передалось потомству. Намджун уверен, что из тебя получится… завидный альфа. Поэтому стая и пытается готовить тебя к тому, что ты должен будешь принести стае хотя бы парочку таких же сильных и здоровых детенышей. — Но разве это не бред? — Как бы ни звучало надменно или жестоко, отчасти этот подход правильный. — Юнги вздохнул и натер рыбу несколькими раздавленными горошинами душистого перца. — Так оно и есть. Чем слабее родители, тем больше шансов, что и дети слабенькими родятся. Видишь ли. Стае трудно заботиться о тех, от кого мало пользы, о часто болеющих и немощных, поэтому стая старается, чтобы таких просто не появлялось. Всегда есть маленькие дети и старики, которые… требуют заботы. Если еще и зрелые оборотни будут бесполезными, кто всех кормить-то будет, несколько альф? Чонгук нахмурился, облокачиваясь на пенек. Во взгляде появилась знакомая тоска, которая появлялась каждый раз, когда Чонгуку пытались «крылья подрезать». — Головой я понимаю, что в этом есть смысл, — проговорил он, — но сердцем принять не могу. Это как-то неправильно. Мне кажется, стая не должна так сильно давить. Разве не будут оборотни счастливее, если каждый сам сможет решить, рожать ему детей от лучшего альфы или от любимого? — А разве не будет стая счастливее, если вообще не заставлять заводить детей? Если позволить омегам охотиться? Если давать принимать решения не только сильнейшим? Если не запрещать общаться с другими оборотнями, лесными духами или даже людьми? Если учить альф готовить себе самостоятельно? — Будет! — горячо кивнул Чонгук, аж хлопнув ладонями по пеньку. — Или нет, — мягко возразил Юнги. — Последствий может быть много, самых разных. И заранее знать нельзя. — Но разве это значит, что не нужно хотя бы попробовать? — Конечно, не значит. Но так считаю я, а у стаи мнение другое. Подняв блюдо с рыбой, Юнги пересел к простенькому глиняному очагу, выставленному на несколько жарких и ясных летних дней на улицу. Чонгук подпер щеки ладонями и наблюдал. Их крохотный домик с земляной крышей как будто бы одиноко стоял в глухом лесу, со всех сторон его окружали лишь деревья, за которыми не было видно ничего иного. Полянка едва в десяток шагов, несколько пней, заменявших то столы, то стулья, низенький домик, зарывшийся в траву, прячущийся в кустах орешника, и только лишь ели да ясени вокруг. Даже Чонгуку это казалось чуточку странным — такое уединение. Он почти не помнил свою жизнь до встречи с Юнги или семью, но перед глазами стояло тесное поселение и множество размытых лиц со всех сторон. И всё же Чонгуку намного больше нравилось проводить время с Юнги наедине. Поэтому даже просто прошедшую мимо парочку он проводил хмурым и недовольным взглядом. Омега лишь голову опустил, прячась, но альфа на пару секунд замедлился, смотря с холодом и вызовом, как будто давал шанс что-нибудь высказать и нарваться на ссору. Но Юнги ссор не любил, так что Гук научился сдерживаться. — Без конца гуляют тут и там, — тихонько пробухтел он, когда ветки сомкнулись, скрывая ушедшую парочку. — Я думал, тут все ужасно занятые, а они только и делают, что на свидания бегают. — Не завидуй, и твое время тоже придет, — раздалось в ответ сквозь шелест листвы и хруст ломающихся для огня веточек. Чонгук уложил руки на пень и пристроил на них голову, как на подушку. — Скоро у большинства омег течка начнется, вот альфы и присматриваются заранее, делят, кто кому. — У большинства… И у тебя тоже. Это был не вопрос, утверждение. Чонгук и сам знал, потому что чувствовал уже появившиеся изменения в хорошо знакомом слегка терпком запахе, он становился всё сильнее, слаще и соблазнительнее. Такое не заметить было трудно. — Д-да, — с трудом выдавил Юнги, пристраивая плоское блюдо над огнем. — И у меня тоже. Это была его первая в жизни течка, и в глубине души Юнги искренне надеялся, что она всё же не начнется, — насколько меньше тогда было бы проблем. Но, к сожалению, и он, еще недавно бывший для всех просто пустым местом, за последние полгода успел измениться, повзрослеть и привлечь внимание некоторых альф. — К тебе ведь никто не станет приходить? — чуть ли не с болью спросил Чонгук. — Ведь ты не подпустишь никого, правда? — Конечно, не подпущу. Юнги улыбнулся, приободряя мальчишку. Правильнее было бы сказать, что никто к нему и не придет, ведь стая всё еще не была уверена в ближайшем будущем, не могла позволить размножаться всяким омегам-изгоям. Но Чонгук хотел именно такого ответа, не реальности, а маленького признания.  — Ты мой, — шепнул Чонгук. И в этих робких словах так и слышалось: «Я полностью твой». Никаких других омег, никакого расчета и плана в отношениях, никакого ухода сразу после сделанного дела и сына, не имеющего понятия, кто из альф — его отец. — Я твой, — тут же ответил Юнги, усаживаясь рядышком и очень надеясь, что Чонгук поймет вложенное «Я — твой путь к счастью». Никакого пресмыкания из страха, лишь искреннее желание радовать при любой возможности. Никакого чувства долга и стиснутых зубов ради общего блага, только настоящая любовь и мечта всегда оставаться рядом с выбранным альфой. — А насколько ты мой? — вдруг с хитрой улыбкой спросил Чонгук, заискивающе заглядывая в лицо. — Прям до самого конца? — И не мечтай. Маловат ты для таких дел, подожди года три-четыре. Чонгук тихо рассмеялся, жмурясь. Юнги пригладил непослушные черные волосы. Его сладко-терпкий аромат, будоражащий душу, даже запах свежей рыбы перебивал. И от этого он и в шутку-то возражать не смел. Мал — значит мал. Подождет. Вряд ли его чувства изменятся за это время, а пока хватит и редких ласковых поцелуев в щеку, доказывающих, что омега тоже хочет для них особенных отношений. — Лучше скажи, чего сделать к рыбе? У нас еще почти мешок картофеля есть, пара кабачков и маленькая грядка моркови. — Морковь, — не открывая глаз, вздохнул Чонгук. — Обещаю, если приготовишь мне сегодня морковь, я буду всегда-всегда защищать тебя от других альф, и никто не посмеет тебя обидеть. Юнги весело усмехнулся, чмокнув в висок. — Похоже, выбора у меня нет. Пойду потрошить грядку. — Подожди! — Чонгук встрепенулся. — Я сам принесу. Отдохни пока в доме, ты и так с самого утра трудишься, мне тоже пора привыкнуть помогать в нашем логове, а не только на охоту ходить. Можно? — Раз ты так хочешь, не возражаю. Только никому не рассказывай, что мы такими безобразиями занимаемся...

***

Первый год прошел без серьезных проблем, три течки Юнги пережил спокойно. Но потом Чонгуку и правда пришлось начать его защищать от чужого внимания, пока неуверенного и слабого, но появляющегося всё чаще. И с каждым годом становилось труднее. Стая расцветала, и по их новым меркам двадцатилетний Юнги был весьма достойным шанса стать папой омегой. Вот только всё равно его не считали достойным стать партнером Чонгука, к шестнадцати годам сравнявшегося с их сильнейшими альфами. — Вы должны принимать уклад стаи, чтобы жить с ней в согласии, — протянул Намджун, складывая руки на груди и отводя взгляд. Терпковатый запах на полянке был таким сильным, что даже он, лучше всех умеющий себя контролировать, чувствовал, как путаются мысли. — Стая должна расти, а в последние годы у нас рождалось так мало детей. Пока мы можем позволить себе заботиться о малышах, нужно думать о будущем, трудиться ради него, чтобы через пятнадцать лет у нас было сильное молодое поколение. Мы не должны упускать ни одной возможности, пока ситуация позволяет. — Сейчас позволяет, а что будет через год? — усмехнулся Юнги. — Никто ведь не знает, как же вы можете лишние рты плодить, а вдруг голод, м? — Для этого шаманы и составляют предсказания. Звезды обещают нашей стае очень благоприятное десятилетие. — Настолько благоприятное, что вы решили пустить в ход даже изгоев и симуранов? — Один из сильнейших альф погиб на охоте, еще двое тяжело заболели, мы не можем пренебрегать симураном, раз уж он стал частью нашей стаи. Ни одной возможности, — повторил Намджун, снова глядя на собеседника, даже не отвлекающегося от перебирания маленьких красных сливок. — Это нужно для выживания. — Не лучше ли было бы позволить оборотням заводить детей по любви и создавать семьи, чтобы они сами защищали своих детей, бережно охраняя их здоровье и жизнь? — Юнги наконец поднял взгляд. Намджун слабо улыбнулся, понимая, что он всё же добился того, чего хотел: Юнги с Чонгуком спасли друг друга, и не только от голода. От одиночества, главных страхов и тесных оков, мешавших жить. К их счастью оставалась лишь пара шагов, и Намджун наделся, что Юнги решится как можно скорее. — Ты же видишь, что ясли не справляются с этим, омеги-старички могут присмотреть, чтобы малыши не съели ядовитых ягод, но не способны защитить их всех, если нападут какие-то звери или враги, например. До семилетнего возраста и обряда вступления в стаю не доживает и половина рожденных волчат. Нужны ли вообще такие попытки?.. — Слушай, я не стану снова спорить об этом. У нас разные взгляды. Но всё же предупреждаю еще раз: Юнги, тебе двадцать, стая решила, что тебе пора принести ей какую-то весомую пользу, в этот раз к тебе тоже придет альфа, которого мы выбрали. Решай сам — смириться и исполнить свой долг перед стаей или позволить мальчишке-симурану драться и пролить чужую кровь… еще больше повысив свой статус неизбежной победой. Напоследок пробежавшись взглядом по развешенной между деревьями сушащейся одежде, Намджун коротко попрощался и ушел, столкнувшись между елями с черным крылатым волком, тащившим в пасти заячью тушку. Чонгук проводил вожака взглядом исподлобья, бросил тушку на камнях у очага, обернулся человеком и стянул с веревки свои любимые брюки, принявшись одеваться. — Зачем это Намджун приходил? — спросил он, затянув пояс и снимая с веревки рубашку Юнги, даже после тщательной стирки пахнущую омегой. — Чего он от тебя хотел? — Просто поговорить. Юнги разложил разделенные на половины сливки на дощечке, чтобы высушить, смахнул косточки в глубокую миску и встал, собираясь сразу взяться за мясо. Он уже давно был голоден, ведь не позавтракал утром, да и добытчика своего нужно было накормить после охоты как можно скорее. — Часто он в последнее время приходит поговорить. Еще и каждый раз выбирает время, когда меня нет дома. Это подозрительно. — Думаешь? — Усмехнувшись, Юнги провел испачканным в сливе пальцем по его губам. Чонгук облизнулся, как щенок. — Если по правде, думаю, Намджун просто о нас заботится. Но я не уверен, чего он добивается своими словами. Заявляет, что на меня у стаи есть планы, а потом намекает, что ты сделаешь только хуже, если вступишься и решишь драться… Говорит, что от двадцатилетнего омеги не отвяжутся, и добавляет, что чужак тоже должен помочь новой стае. Неужели он хочет, чтобы мы… — О, ну наконец-то мы с Намджуном хотим одного и того же! — рассмеялся Чонгук, обнимая омегу и не давая заняться делами. Обед и подождать мог, куда больше после охоты ему хотелось немного отдохнуть и получить в награду нежный поцелуй. — Я тоже считаю, что пора уже. Если будешь вынашивать моего ребенка, другой альфа к тебе и близко подойти не посмеет. — Ох, Гук, — пробормотал Юнги, укладывая голову ему на плечо. — Не хочу думать, что наш ребенок — попытка откупиться от стаи. Так быть не должно. Хочу завести малыша, когда буду полностью уверен, что готов привести его в этот мир и свою жизнь. — О чем ты? — О том, что эта стая не для меня. Хочу завести семью где-то в другом месте, в другом окружении… в других условиях. Давай уйдем? Куда угодно, пусть даже останемся одни. Я не хочу бояться выйти из дома каждый раз, как начнется течка, выслушивать упреки, переживать о том, как будут обращаться с нашим сыном с самого его детства. Не хочу, чтобы его тоже назвали изгоем или частью этой стаи, оценивали его силу и статус, считали обязанным принести пользу. Пожалуйста, давай уйдем. Чонгук закусил губу, ласково поглаживая его волосы. Ровное теплое дыхание щекотало шею, дурманящий запах пропитывал легкие сладостью и любовью при каждом вдохе, сердце щемило от восторга. Он никогда не сомневался в словах Юнги, верил, что тот хочет быть лишь с ним, но никогда еще не слышал этого чудесного… «наш сын». — Знаешь, думаю, именно этого Намджун и добивается, — с улыбкой пробормотал он, прижимаясь крепче. — Недавно он сказал, что не каждому место там, где он есть. Сначала я воспринял это как знак его презрения. Но, кажется, он просто понимает, что отдельно от этой стаи нам будет лучше, убеждает, что счастье нужно поискать в другом месте. Юнги нахмурился, вспоминая и обдумывая все недавние разговоры с вожаком. Может, так оно и было. Походило на то. Намджун никогда не был жестким и суровым вожаком, он умел понимать членов своей стаи по-настоящему. Наверное, он бы не стал возражать, если бы понял, что кто-то никак не может и не хочет вписываться в сложившийся уклад, мечтает уйти. — Так. — Чонгук отстранился и оглядел полянку. — Разделывай и жарь мясо на завтра, а я пока соберу самые важные вещи. Сегодня поужинаем остатками овощей и сливами, а завтра утром, хорошенько выспавшись, пойдем искать себе новое пристанище. — Что? Прямо завтра? Так резко и скоро? Мы ведь совсем не готовились. — А зачем тянуть? — Чонгук и правда тут же принялся снимать с веревок и складывать стопкой высохшую одежду, как будто готовый вот-вот сорваться и бежать прочь. — Нам не за что тут держаться, кроме горстки вещей. Возьмем их — и пошли. Ты сам говорил мне, что нельзя откладывать свою жизнь на потом. — Я говорил о том, что пора научиться летать, раз уж у тебя есть крылья, — рассмеялся Юнги, рассеянно наблюдая за ним. — А это куда более серьезный шаг. — Ну… — Чонгук пожал плечами и оглянулся. Омега выглядел, конечно, удивленным, но всё же явно радостным, а потому он осмелел. — Мои чувства к тебе давно очень серьезны. Так что и шагать я уже хочу серьезно. Ты — мой путь к счастью, и пора в этот путь отправиться по-настоящему. Юнги мягко улыбнулся и согласно кивнул. Едва только рассвет немного выбелил лес, они ушли, совершенно не заметив провожающего их теплого взгляда. Просто ушли куда-то вперед, к новому, оставив тяготившее место за спиной. И это был второй шаг.

***

Чонгук с Юнги путешествовали по лесам почти до конца осени, нигде не задерживаясь надолго и выживая только собственными силами. И лишь когда живот у Юнги начал заметно расти, и ему стало всё тяжелее долго блуждать, рискнули попытаться остановиться и попросить приюта в первом же поселении, каким бы оно ни оказалось — человеческим или волчьим. И это был третий, последний шаг, ведь на пути им попалось нечто особенное. Маленькое поселение симуранов. Уклад в общине крылатых волков и правда был совершенно иным, как они и думали. Скорей уж походил на человеческий. Симураны жили семьями, которые помогали друг другу, вместе охотились и занимались огородами, но всё же больше всего заботились о самых любимых, о своих. Вожаком у них считался старенький омега, которого выбрали главным за его мудрость и опыт. А самый сильный альфа руководил лишь охотой, где его таланты и были нужны. И никто не смел указывать молодым оборотням, пора ли им уже внести вклад в «общее дело». И, пусть, само собой, в их общине тоже хватало неприятного, именно тут Юнги впервые почувствовал себя как дома, будто наконец оказался на своем месте. Им приходилось хорошенько трудиться, чтобы отработать разрешение жить в отдельной комнатке в доме вожака. Чонгук каждый раз ходил с остальными на охоту, честно слушаясь главного, чтобы случайно гнев не навлечь. А Юнги помогал по хозяйству всем, кому только требовалось, быстро сменив настороженность и недоверие по отношению к себе на уважение. Симураны довольно скоро приняли их как равных. И вот тогда-то Юнги стал думать, что, наверное, мог бы провести в этом поселении всю свою жизнь. Нужно было только узнать, захочет ли этого Чонгук. С самого начала они договорились, что останутся лишь на пару лет, пока ребенок не подрастет достаточно, чтобы без лишнего страха путешествовать вместе с ним. Но теперь Юнги думал: а нужно ли идти дальше? И до каких пор бродить и что-то искать? Чего вообще искать, если не хорошего места вроде этого? Юнги с каждым днем всё больше и больше убеждался, что не хочет покидать поселение даже не из обычного нежелания расставаться с покоем. Здесь ему и правда нравилось. И он размышлял, согласится ли Чонгук с ним в этот раз? Будет ужасно обидно, если вдруг нет… — Я вернулся, — довольно пропел Чонгук, заходя в комнату и затаскивая огромную охапку толстых веток для очага. — Прости… слишком долго возился. Как ты тут, в порядке? — Всё отлично, — улыбнулся Юнги, откладывая не дошитое еще маленькое детское платьице, которое пытался соорудить из своей старой мягкой рубашки, окончательно заношенной Чонгуком до дыр. — Занимаюсь делами. Юнги с трудом поднялся с низкой постели, забавно подтянул штаны и, неосознанно поглаживая круглый живот, принялся укладывать веточки в очаг, чтобы наконец взяться за приготовление ужина. — Ой, погоди, — залепетал Чонгук, ловя его за руки и целуя прохладные пальцы. — Я хотел сначала кое-что важное с тобой обсудить и кое-что показать. Пойдем со мной. — Пойдем?.. — хмыкнул Юнги с сомнением, переминаясь с ноги на ногу. Тем утром он очень устал, но Гук так редко о чем-то его просил, что отказать не позволяла совесть. — А это далеко? — Мы пойдем неспешно, отдохнем на скамье, когда утомишься. А если хочешь, я даже на руках тебя донесу. Что скажешь? — Ну уж нет, — развеселился Юнги. — Мне прошлого раза хватило, это ужасно неудобно. Лучше собственными ногами дойду, коль уж надо. Он осмотрелся и принялся одеваться, бродя по комнате и собирая разбежавшиеся по всем углам вещи. Чонгук помог ему обуться, сгреб ветки в охапку у очага, прихватил сумку и вышел первым, явно светясь от радости. И что же он там такое интересное нашел? — Знаешь, я ведь тоже хотел с тобой кое-что обсудить, — начал Юнги, шагая по узким тропинкам в сочной весенней траве. — Может, поговорим об этом по дороге? — О чем же? — Чонгук, идущий чуть впереди, оглянулся через плечо. Свежий и легкий ветерок трепал его отросшие черные волосы, а на губах играла привычная задорная улыбка, которая всегда грела сердце Юнги. — Что ты думаешь об этом поселении? — О поселении? Здесь здорово, но почему ты спрашиваешь? — Тебе оно правда нравится? Я имею в виду… как думаешь, ты мог бы жить тут долго? Очень долго, не пару лет, а, может, пару десятков или даже… больше. Всю жизнь. Как думаешь? — Для меня важно не место, а человек. Смогу жить где угодно, если там ты будешь счастлив. Я ушел из поселения волков из-за тебя. Я остановился в поселении симуранов из-за тебя. И я… — Чонгук почесал затылок, как будто не мог подобрать нужное слово. — ...решил остаться в нем навсегда из-за тебя, потому что увидел, как ты полюбил здесь всё. Идем скорее, уже почти пришли. Юнги растерянно тряхнул головой и свернул вслед за ним куда-то за деревья. Это была окраина поселения, последний дом уже остался позади, и можно было лишь гадать, в чем же дело. Да еще и эти слова. Что он имел в виду, говоря такое? — Знакомьтесь, — улыбнулся Чонгук, распираемый счастьем. — Юнги, это наш новый дом. Дом, это мой Юнги. Очень надеюсь, вы сможете подружиться! Юнги изумленно выдохнул, огромными глазами оглядывая совсем новенький маленький домик из бревен, наполовину утопленный в земле. На крыше его уже прорастала первая слабая и редкая травка, окошки на уровне колен были заставлены слюдой, к низенькой двери вели каменные ступеньки, уходящие вглубь, а над входом даже висел симпатичный амулет на удачу. — Так вот чем ты занимался до самой ночи столько времени… С ума сойти, Гук. Не могу поверить, что ты построил дом так быстро. — Все силы вложил! Хотел успеть до рождения малыша. — Чонгук подбежал к домику, распахнул дверь, приглашая пройти внутрь. Юнги с улыбкой вразвалочку побрел к нему. — Первое время, конечно, будет трудновато с такими ступеньками, но я помню, как ты любишь уютные землянки. Можешь считать это подарком к скорому большому событию. — Спасибо. — Юнги уложил руку на протянутую ладонь. — Ладно, так и быть, разрешаю тебе завтра перед уходом из дома надеть мою любимую рубашку. За сегодня она как раз успела хорошенько пропитаться моим запахом. — О, ты всегда знал, как меня порадовать, Юнги. — Конечно. Ты ведь мой, а я — твой. Он с улыбкой подмигнул и зашел в освещенную лучиной уютную комнату, с умилением осматриваясь и уже чувствуя себя дома. И это, кажется, и была конечная цель их сложного пути длиною в несколько лет.