Охота на попрыгунчиков

Соседей было двое: рыжий Демненко и маленький, похожий на школьника Андрейчиков. Утром Данька даже не слышал, как они уходили: то ли сам спал крепко, то ли ребята собирались тихо, чтобы его не разбудить. Две койки были аккуратно заправлены, прикрыты казёнными дерюжками. На письменном столе — маленькая лампа с белым абажуром, у входа — старенький платяной шкаф. Над одной из кроватей прибита полка, где двухтомник «Как сражалась революция» соседствовал с Пушкиным и Гоголем, а какое-то мелкоформатное (Данька поморщился) «Облако в штанах» — с зачитанной до дыр «Конституцией» и несколькими «Кодексами». Было и совсем непонятное, дореформенное: «Учебникъ стенографіи по системѣ Габельсбергера. Составилъ Н.М. Крулевъ». Данька заправил койку, постоял три минуты под ледяным душем, позавтракал остатками дорожного пайка, надел чистую рубаху (выбрал ту, что без штопки), закрыл окно и запер дверь. Варя повела его не через дворы, а по улицам. Ещё не привыкший к шумной, разноголосой Москве, он вслушивался в звоны трамваев и крики извозчиков; то и дело останавливаясь, щурился от солнца, разглядывая вековые особняки и новостройки. Когда они вышли к Милютинскому переулку, Варя замедлила шаг, и Данька остановился перед домом номер пять — строгим, монументальным зданием с арочным входом и чугунными решетками, где уже много лет располагалась телефонная станция. — В семнадцатом его захватили юнкера, — негромко сказала Варя. Данька вдруг ясно представил, как захлопываются окна, пустеют улицы, затихает в квартирах шум и смех; переулок превращается в баррикады, а станция — в крепость. В глубине переулка тусклым золотом поблёскивали купола. — Видишь церковь? На колокольне красногвардейцы поставили пулемёты, но им приказали по возможности избегать стрельбы. Была осада. Курсанты сдались через четыре дня… Что с тобой? — Задумался, — пожал плечами Данька. Несколько секунд назад, засмотревшись вовсе не на колокольню, а на Варю, он чуть не сшиб с ног какого-то прохожего. Сегодня здание станции гудело буднично, позабыв про тревоги войны. Данька захлопнул дверь кабинки и трижды провернул ручку индуктора. — Добрый день. Дайте Харьков, пожалуйста. Три — семнадцать. В аппарате зашуршало, защёлкало и сквозь помехи прорвалось далёкое: — Слушаю. — Яшка! Яшка, это я… — Как добрался? — Как Валерка? — Ругается, — вздохнул Яшка. — Что? — удивился Данька. — Врачи не выпускают гулять. Пока велят лежать. — Ругается — это хорошо. Яшка ответил что-то, но в трубке запищало, заскрипело, зашуршало — и через полминуты сквозь шумы едва слышно прорвался Яшкин голос: — …приезжает к вам в среду, шестичасовым! — Кто? — Валерка! — Почему так рано? Помехи прекратились, и Яшкин голос снова зазвучал близко-близко, привычно. — Упёрся, — вздохнул Яшка. — Мы уже и спорили, и уговаривали… Записывай: пятое мая, третий вагон. Ты меня слышишь? Ты записал? Данька! — Запомнил, — сказал Данька и помолчал. — Яш. Как там Ксанка? Рядом? — Да. — Яшкин голос потеплел. — Привет передаёт тебе. Данька ясно представил сестрёнку, прижавшуюся щекой к Яшкиному плечу. — Извините, ваше время заканчивается, — сообщила телефонная барышня. — Яш. Скажи ей, что я тоже… — успел сказать Данька и услышал в трубке протяжные гудки. Варя не стала ждать его у дверей кабинки, а деликатно отошла к окну. Разговора ей не было слышно, лишь видна была белеющая за прозрачной дверцей Данькина рубашка. Пару раз он, кажется, оглянулся на неё из-за плеча. Разговор закончился быстро. Данька закрыл дверь кабинки, подошёл к Варе. — Всё в порядке? — спросила она. — Пойдём? Они дошли до Чистопрудного бульвара и сели прямо на траве, в тени. Прямо над их головами устроила гнездо какая-то птица: его краешек, выстланный пухом, торчал из заброшенного старого дупла. К самой кромке воды подплывали доверчивые утки.

***

Демненко и Андрейчиков вернулись поздно, и ужинать сели уже после десяти. — Он и говорит: скорее всего, эта лиса просто так не откроет… но попробовать-то надо! — Ну? — поторопил Демненко, вытирая руки чайным полотенцем. — Ну чего… Я у двери, а Берензон с ребятами — на пролёт ниже. Звоню. А она в глазок посмотрела — и открыла, не спрашивая! Расфуфыренная, руки в браслетах, «Любимым букетом императрицы» от неё разит за версту… — Что за букет? Коньяк? — спросил Данька, нарезая шматок сала — подарок Яшки и Ксанки, торопливо всучённый ему на вокзале. — Не… духи, дореволюционные ещё, дорогущие… Смотрит томным взглядом и говорит: мальчик… Демненко захохотал и чуть не опрокинул чугунную сковородку с жареной картошкой. — Как я буду рассказывать, если меня перебивают? — возмутился Андрейчиков. — Я больше не буду, — пообещал Демненко. — Дань, давай уже садись… Мы весь день скакали в мыле, пообедать не успели, вот Илюха и кусается… — Андрейчиков хотел двинуть его локтем, но тот ловко увернулся. — Рассказывай, что ты в самом деле… — Так вот, ресницами хлопает и говорит: мальчик, ты к кому? Я в штатском был… Чуть её не стукнул, ей-богу! Тут ребята подбежали. Её выводят, а она кричит: «Гады! Провокаторы! Как вы посмели подослать ко мне ребёнка!» Хохотали. Маленький рост и нежная, почти детская внешность Андрейчикова были одной из любимых шуток в отделе, а оперативные байки — такими же вкусными, как покрытая хрустящей корочкой дымящаяся картошка с деревенским салом. Засиделись до позднего вечера, пока в окно не заглянула полная, белая луна.