Охота на попрыгунчиков

Данька не удивился, протянул руку, легонько сжал её холодную ладонь. — Замёрзла? Заходи. Варя шагнула в комнату. Данька запер дверь на ключ, зажёг верхний свет. В комнате сразу стало уютнее и как будто теплее. — Мы ждали врача, и Андрейчиков предложил порыться в истории болезни, — тихо начала Варя, пока он задёргивал шторы. За окном громыхало. Сквозь неплотную ткань прорывались яркие всполохи молний. — Там столько всего! Выписки, рецепты. Некоторые на латыни. И вдруг попалась одна бумажка... Занемевшие пальцы не сразу расстегнули мокрый карман. — Я сначала подумала, это почерк такой странный. Знаешь ведь, как врачи пишут — не разберёшь... Показала Андрейчикову, а он как подпрыгнет... Оказалось — стенограмма! И он её прямо там, на подоконнике... Только я ещё не читала. Данька взял свёрнутый вчетверо влажный листок, развернул и, не читая, разложил сушиться на столе, под лампой. Через плечо оглянулся на Варю. — Я сейчас найду сухую рубашку. — Не нужно, что ты, — смущённо проговорила Варя. — Я на минуту... Вместо ответа он поставил на стол чуть помятую алюминиевую кружку, звякнул кипятильником. Пока Варя стягивала сапоги, порылся в шкафу, достал тёплую рубашку из мягкой фланели и армейские ватные штаны, повесил на спинку стула. Взялся за ручку двери: — Я выйду на пару минут. Переоденься. Варя, робко оглянувшись на дверь, стянула мокрое, с удовольствием переоделась. В плечах было широко, и пришлось подвернуть рукава. Выхватила взглядом учебники по стенографии на книжной полке. Ай да Андрейчиков! Кто бы мог подумать... — Можно? — приоткрыл дверь Данька. — Конечно, — ещё больше смутилась Варя, забралась с ногами на кровать и обхватила руками колени. На её плечах вдруг оказалась чья-то старая штопаная, местами прожжённая шинель, а на уголке стола — дымящаяся кружка, хлеб и маленькая банка с чем-то тягучим, янтарным. — Варенье? — спросила Варя, чувствуя, что согревается. — Мёд, — сказал Данька, добавил в чай большую густую ложку, размешал, протянул Варе. Сел на стул верхом, положил локти на широкую спинку. — Ну, рассказывай.

***

Как только он протянул руку к расшифровке, в комнате вдруг неуверенно заморгал, а потом и вовсе погас свет. — Ой, — сказала Варя. — Что это? — Не знаю, — сказал Данька, поднимаясь. — Наверное, гроза... Я схожу в электроузел. Ты здесь побудь, я скоро. Она посидела тихо, всматриваясь в темноту и вслушиваясь в стук дождя. Допила чай, дотянулась до стола, поставила чашку. Потом, чувствуя на губах травянисто-медовый привкус, прилегла, укрываясь шинелью. Думал ли чекист Женя Белов, что его записи спустя четыре года будут читать ночью, в общежитии на Лубянке, под шум дождя и грозовые раскаты? Наверное, не думал. Но... надеялся, что их найдут. Иначе зачем было тогда привозить стенограмму на Преображенку и прятать её среди медицинских документов? Молодец он. И Андрейчиков молодец. Сама Варя ни за что бы не догадалась, что эти закорючки и есть стенограмма. Странно только, что Илья не показал ей расшифровку сразу, а велел отвезти бумажку Даньке. Может, просто торопился на службу. Или к Серёже. Серёжа был очень печальный сегодня после истории с пожаром. И не только потому, что погибли Купчихины. В Гражданскую на пожаре у Серёжи погибли мать и дед. А может, когда Варя с Андрейчиковым уехали на Преображенку, Серёжа разговаривал с Данькой? Наверное, Данька бы нашёл нужные слова. Он не совсем обычный, Данька. Как это называется? Чуткий, что ли. Но временами задумчивый, и глаза у него грустные. Такие, что Варе хочется подойти и обнять его. Но это же неудобно — обнимать сослуживцев. Особенно тех, с которыми ты знакома всего-то три дня... Когда вернулся Данька, громовые раскаты уже стихли, гроза прошла. Мелкие капли ещё барабанили по карнизу. Оказалось, что света нет ни в общежитии ГПУ, ни в окрестных домах. Соседи, беспокойно побродив по тёмным коридорам, решили, что, наверное, молния ударила рядом с электростанцией, а раз сделать всё равно ничего нельзя, то самое лучшее теперь — пойти и лечь спать, тем более что время уже близилось к полуночи. Данька вошёл в комнату, запер дверь. Щёлкнул выключателем, чтобы свет вдруг не загорелся ночью. Прислушался к размеренному дыханию Вари. Тихонько подошёл, споткнулся об упавшую на пол шинель, поднял её, повесил на крючок. Сдёрнул с кровати шерстяное одеяло, осторожно укрыл спящую Варю и сел к столу. Где-то в кармане был ручной фонарик... Вот он. Данька тихонько покрутил ручку и стал читать. Нач. в 00 ч. 47 мин. 30 апреля 1921 г. Белов. Гражданин Петрищенко, пожалуйста, опишите нападавших. Петрищенко. Привидения. Привидения. Это были привидения. Белов. Они напугали вас? Почему? Петрищенко. (бледный, зрачки расширены) Большие. Очень большие. Саван. Огонь. Смерть. (далее неразборчиво) Белов. Какого они роста? Петрищенко. Очень большие. В два человеческих роста. (крестится) Белов. Какого цвета на них одежда? Петрищенко. (молчит, что-то бормочет, вероятно, молитву) Белов. Гражданин Петрищенко, пожалуйста, отвечайте на вопрос! Петрищенко. Белые. Белые. Белые. Белов. Почему вы сказали «огонь»? Петрищенко. Глаза горят во тьме. Адское пламя. (рыдает) Я попаду в ад. Я обманывал людей. Белов. Они стояли на месте или передвигались? Петрищенко. (бледнеет, заикается) Почему вы спрашиваете? Белов. Пожалуйста, отвечайте на вопрос. Петрищенко. Они... (молчит) Белов. (медленно) Как они передвигались? Петрищенко. (еле слышно) Прыгали. Белов. Повторите, пожалуйста, громче. Петрищенко. (кричит) Прыгали! Прыгали! Прыгали! (успокаивается) И адское пламя горело. И лязгали цепи. Белов. Вы сказали по телефону, что вас ограбили. Что у вас пропало? Петрищенко. (неразборчиво) Весело. Весело. Весело. (встаёт с места) Белов. Гражданин Петрищенко, пожалуйста, успокойтесь и сядьте. Петрищенко. (лезет под стол, плачет) Не подходите. Не говорите со мной. Не подходите. Не говорите со мной. Оконч. в 01 ч. 00 мин. 30 апреля 1921 г.

***

Данька выключил фонарик и сидел в темноте, словно оглушённый прочитанным. Нет, его не пугали ни привидения, ни диагноз Петрищенко. Но то, насколько его собственные догадки оказались близки к истине, было удивительно до мурашек, до покалывания в кончиках пальцев. Он обхватил себя за плечи, щекой лёг на руки и закрыл глаза. Порывы ветра, бросавшие в стекло пригоршни дождевых капель, вдруг переплелись со смутными, тревожными голосами. «Гематомы на шее погибшего характерны для удушения, — сказала тишина голосом Степнова. — Причина смерти — острая сердечная недостаточность». «Белые саваны раскачивались над крестами», — вторил ему голос Демненко. «Ты уж попроси их получше, чтобы они нашли... Всё, что у Таточки пропало...» — всхлипнул голос Татьяны Глухарёвой и принялся что-то напевать тонко и фальшиво. «Шарится там кто-то временами. То шарики с оградки скрутят, то шарики с оградки скрутят, то шарики с оградки скрутят...» — монотонно повторял ещё чей-то глухой, низкий голос. Дождевые капли стекали по щеке мраморного ангелочка. К ногам Даньки снова упала тяжёлая кованая цепь.