Охота на попрыгунчиков

— Как вы себя чувствуете, Варвара Александровна? — поинтересовался Степнов. — Чувствую себя отлично! — отрапортовала Варя. — Разрешите доложить? Все участники операции, кроме Даньки, слушали её рассказ. Про стенограмму Белова, махинации с векселями, испуганного банкира и трясущуюся Любовь Геннадьевну. Про перерезанный провод, человека с гнилыми зубами, вонючий пиджак и заряженный револьвер в кармане. Про долгий-долгий день, большую часть которого Варя провела под прицелом револьвера в каких-то колючих замусоренных кустах неподалёку от вокзальной площади, потому что поезд на Самару отправлялся только ночью... Степнов слушал внимательно, что-то отмечая в своих бумагах. — Кстати, пришла информация по нашему картузнику, — сообщил он ребятам. — Некий Аверьян Полухин, бандитская кличка — Полушка. Тридцати лет, из них девять провёл за решёткой... Почти треть жизни, выходит. Два убийства, шесть грабежей. — А куда он ехать собирался, Иван Кузьмич? — спросила Варя. — У него кто-то есть в Самаре? — Уже выяснили, — кивнул Степнов. — Мать у него там. Бабушка божий одуванчик, но мы всё равно проверим. Есть подозрение, что именно Полухин был причастен к пожару... Несколько минут все сидели молча. Краем глаза Варя заметила, как Андрейчиков, уже умытый и одетый по форме, несмело коснулся Катюшиной руки; та зарделась и опустила ресницы — и Варя поняла, что неприступная крепость была всё же с успехом завоёвана. Когда за окнами посветлело, Степнов отправил всех по домам: спать. — А как же допрос? — удивилась Варя. — Вот только не надо думать, что кроме вас здесь некому работать, — недовольно проговорил Степнов. — Всем отдыхать. Всех жду в отделе к пяти вечера. — Он внимательно посмотрел на Валерку. — А вас, Валерий Михайлович, жду завтра. Вы ведь сейчас в госпиталь? Расспросите-ка Щуся обо всём подробно, под запись, чтобы мы тут не упустили ничего существенного. Утром мне доложите.

***

— Не положено. Входить разрешается только близким родственникам. Молоденькая сестричка Анна Евгеньевна, дежурившая на входе, уже битый час повторяла эти слова симпатичному, хотя и немного растрёпанному товарищу в очках и пиджаке. Цербер — так окрестил её про себя Валерка. — Он вам кто? — Сослуживец. У меня приказ… — Сослуживцам не положено. — Ну запишите, что брат, — потерял терпение Валерка. — А вы на меня, пожалуйста, не кричите, — с достоинством проговорила Анна Евгеньевна. — Какой же вы брат? Вы совсем на него не похожи, Валерий ммм... Михайлович. Дура, подумал Валерка. Мало ли кто на кого не похож. Можно подумать, сама ты похожа на ангела с крылышками! Подкрепление подоспело в лице седого доктора в белоснежном халате, возникшего в холле военного госпиталя. — Любопытно получается, — сказал доктор задумчиво. — Вот, к примеру, мой сын, — он посмотрел на Валерку поверх очков-половинок, — тоже на меня совсем не похож. И что же теперь, не пропускать его ко мне? — Он перевёл взгляд на Цербера. — Как вы считаете, любезная Анна Евгеньевна? — Ну знаете, Пётр Моисеевич, — возмутилась девушка, — у вас с сыном хотя бы фамилии одинаковые! А вот у товарищей... Что же мне теперь — всякого, кто назовётся братом... — Всякого — ни в коем случае, — решительно перебил доктор. — А товарища пропустите, Анечка, я вас прошу. Анна Евгеньевна осуждающе покачала головой, и доктор провёл Валерку мимо обиженного Цербера к широкой лестнице. Данька лежал на больничной кушетке. На рёбрах — бинты; через марлю на левом предплечье проступали пятна какого-то желтоватого лекарства. Из перевёрнутой бутылки, закреплённой на металлической стойке, капала и медленно продвигалась по трубочке к вене прозрачная жидкость. — Почему он без сознания? — Спит. Травмы, переутомление... И обезболивающее действует. — Можно я побуду здесь? — тихо попросил Валерка. — Извольте-с, — наклонил голову Пётр Моисеевич. — Можете даже прилечь на свободную койку. Валерка благодарно кивнул. Доктор, уходя, обернулся в дверях. — Ах, да. Если будут вопросы, скажите, что я разрешил. Моя фамилия Берензон. Я, видите ли, заведую отделением хирургии. Я загляну к вам через пару часов.

***

В беспокойный, тяжёлый Данькин сон врезались негромкие голоса. Один, без сомнения, Валеркин. Второй, чуть надтреснутый, но уверенный, был ему не знаком. — Сломаны два ребра слева. Ушиб лёгкого. Осколки мы уже извлекли, кровотечение остановили... — А с рукой что? — Рана глубокая, но уже всё в порядке. Обработали, зашили. Но рабочие вопросы будьте добры отложить хотя бы до утра… Данька открыл глаза. Капельницу уже унесли; из белого тумана выплыло внимательно лицо пожилого доктора. На носу его поблёскивали очки-половинки. — Как вы себя чувствуете? — спросил Пётр Моисеевич. Данька молчал: было больно не только говорить, но даже и дышать. Стены палаты перед ним мягко покачивались. — Вас доставили к нам сегодня ночью, — продолжал доктор медленно и раздельно. — Вы помните? Вы в госпитале. — Я вас где-то видел... — пробормотал Данька и снова закрыл глаза. Валерка вопросительно посмотрел на Петра Моисеевича, но доктор не удивился. — Почему бы и нет. При вашем роде занятий… Вы, должно быть, к нам и раньше попадали? Данька попробовал помотать головой, поморщился. — Лежите, лежите спокойно, — сказал доктор, подсовывая ему градусник. Несколько минут прошли в тревожной тишине. — Высоковата, — наконец сказал Пётр Моисеевич, изучив градусник, и убрал его в карман. — Ну, это не беда... — Вспомнил, — вдруг улыбнулся Данька и тихо пояснил: — Ваша фотография... в рамочке... на столе... у Миши Берензона. Каждое слово отдавалось в рёбрах болезненным толчком. Доктор посмотрел на Даньку растерянно. Поморгал, снял очки, быстро протёр их полой халата, снова надел. — Надо же... Не знал. Тронут. Весьма... — проговорил он, торопливо кивнул ребятам и вышел из палаты.

***

В пять вечера все, кроме Даньки и Валерки, собрались в кабинете Степнова. — Ну вот, совсем другая картина, — удовлетворённо оглядел их начальник отдела, расхаживая по кабинету. — Есть новости, ребята. Во-первых, затея попрыгунчиков оказалась вовсе не оригинальной. Так сказать, феникс, возродившийся из пепла... — Как это? — удивился Демненко. — Да, представьте себе. Ещё в 1920 году в Петрограде была задержана банда, действовавшая подобным образом. Ходули, пружины, белые саваны. Нападали на одиноких прохожих, пугая их до полусмерти: за два года — более сотни раз... До сих пор считалось, что все причастные были пойманы и расстреляны. Но кое-кому, как оказалось, всё же удалось улизнуть. — Кайсель? — спросил Андрейчиков. — Он самый, — вздохнул Степнов. — Антон Абрамович с успехом перебрался в Москву, только действовал теперь более осторожно: на сей раз это были уже не случайные грабежи, а холодный расчёт. И тут ему как нельзя кстати пришёлся сын банкира Изотова вместе со своей любовницей. Как её там? В общем, с кассиршей. — А чем он занимался в Москве, этот Кайсель? — спросила Варя. — Держал ломбард на Соколиной горе, — отозвался Степнов. — Сегодня во время обыска там нашли вот это. Степнов достал из ящика и выложил на стол золотой портсигар с царским орлом и массивный серебряный перстень. — Марк Изотов, вступив в преступный сговор с владельцем ломбарда, через старшего кассира получал информацию о крупных долгах по векселям... Камень на перстне бывшего финансиста Козловского кроваво светился под лампой. — Получается, Марк Изотов обворовывал собственного отца, — сказала Варя, вспомнив банкира, суетливо вытирающего платочком вспотевший лоб. — Выходит, так, — кивнул Степнов. — А этот... Полухин? — спросила Варя и, не сдержавшись, брезгливо передёрнула плечами. — Жив, — коротко сказал Степнов. — Хотя приложил его Даня весьма крепко. Сейчас находится в тюремном лазарете. Прописан на Семёновских дачах, в том самом «скворечнике». Ну, теперь готовится к переезду... на казённую квартиру. Попрощавшись с ребятами, Степнов попросил Варю задержаться. — В чём дело, Иван Кузьмич? — спросила Варя с тревогой. — Вот здесь у меня лежит приказ... — Какой? — упавшим голосом сказала Варя. — О награждении вас внеочередным отпуском сроком на одну неделю. А... в чём дело, Варвара Александровна? Варя вдруг поняла, что сейчас у неё самым предательским образом намокнут глаза. — Я... я думала, вы мне выговор объявите. — Выговор? — с интересом переспросил Степнов. — За что же? — Так ведь я... в банк поехала без оружия, ничего не продумала заранее. Бандит чуть не ушёл. Ребята жизнью рисковали... — тихо сказала Варя. — И Даня... Даня сейчас в госпитале... из-за меня. — Да у вас грехов побольше, чем у этого Кайселя, — устало заметил Степнов. — А если бы вы не сообщили в отдел информацию о векселе, тогда что? То-то и оно... Что не подумали заранее — так ведь мы не машины, Варвара Александровна. Так? Ну, вот. Ещё вопросы? Нет? Ступайте. А с завтрашнего дня чтобы я вас в отделе не видел… Когда за ней закрылась дверь, он вздохнул с облегчением. Он не любил эмоций.

***

Безлунная ночь. На белых стенах больничной палаты — тени ветвей в свете уличного фонаря. Они не беспокоят Даньку, он дышит тихо и ровно. Чуть подрагивают брови, но на лбу нет обычной суровой складки. Ночь без снов — лучшая для него награда. На соседней кушетке — Валерка. Он спит сидя, прислонившись спиной к стене и уронив голову на руки. Пётр Моисеевич разрешил ему остаться в палате до утра. Валеркин сон, хоть и некрепкий, понемногу восстанавливает силы. Через щель из-под закрытой двери пробивается яркая полоска света. Время от времени в коридоре раздаются шорохи и чьи-то приглушённые голоса. Данька открывает глаза. К ночи жар спал, и стало немного легче думать и дышать. Перед его глазами проносятся картины прошедшего дня — как в синематографе, только яркие, цветные. Картузник. Нож. Блестящие Варины глаза... Данька осторожно приподнимается и медленно садится. Болью обжигает рёбра. Валерка просыпается и, не находя в темноте очков, зажигает тусклую лампу. — Ты чего, Дань? — спрашивает он, щурясь от света. — Что с Варей? — спрашивает Данька. Валерка находит и нацепляет очки, смотрит на часы. Без четверти три. Нет, для разговоров о службе сейчас не время: дела подождут до утра… — Всё хорошо с ней, — говорит Валерка. — В общагу мы её проводили. Спит, наверное. Данька кивает и, морщась, ложится. Валерка гасит свет, и больничная палата снова погружается во тьму.