Охота на попрыгунчиков

Динамики, скрипя, сообщили, что поезд опаздывает. Данька устроился на вокзальной лавке, достал блокнот и простой карандаш. Посидел немного, о чём-то размышляя, и губы его тронула едва заметная улыбка. Варино настроение не стало для Даньки загадкой. Она не могла разобраться в своих чувствах, а он разобрался в них быстро — и в её, и в своих. И он совсем не расстраивался по этому поводу. Скорее даже наоборот… К той минуте, когда кашляющий голос объявил, что поезд Харьков — Москва наконец прибывает, Данькин блокнот пополнился парой новых карандашных набросков. Валерка выбрался из вагона очень бледный, сильно хромающий, но счастливый. — Ну и видок у тебя, Валер, — испугался Данька и на всякий случай забрал у него вещмешок. — Чего тебя так рано принесло-то? — Ага, — сказал Валерка. — Ты как Денис. Тоже уговаривал. Только там валяться — тоска смертная, хуже не придумаешь… — Всё же лучше, чем в гробу, — пробормотал Данька, но тот не слушал: — Уколы, перевязки, пилюльки! Думаю, ещё пара дней таких — и помру. Ей-богу, помру. Не от пули, а вот от пилюлек этих! — Да погоди ты помирать, — засмеялся Данька. — Может, что-нибудь повеселее придумаем! Из прибывшего поезда выбрался молодой человек в выцветшей гимнастёрке, ехавший с Валеркой в соседнем вагоне. Денис Мещеряков сошёл с подножки с трудом, так как припадал на одну ногу и тяжело опирался на деревянную трость. Светловолосая девушка в приталенной курточке помогла ему спуститься, взяла под руку. Он что-то сказал ей, улыбнулся ясной и ровной улыбкой, качнул головой в сторону Валерки и Даньки. Девушка тихонько рассмеялась, и они, оставшись незамеченными, медленно пошли по перрону к зданию вокзала.

***

Валерка выглядел неважно, но и не ужасно, и Данька думал об этом с облегчением. И в этот раз беда прошла мимо… От Валерки ниточка протянулась к Харькову — к Яшке и Ксанке. Ребята выросли, и все они прекрасно понимали, что дружить так же безоблачно и честно, как раньше, больше не получается. Ксанка давно не была похожа на испуганную девчонку, забившуюся в угол тётки Дарьиной поленницы (хотя Данька до сих пор вспоминал те времена с оттенком светлой грусти). Озорная и смешливая — совсем не как Данька, но такая же, как он, уверенная и настойчивая, она уже много месяцев жила своей жизнью, где брат уже не был для неё единственным светом в окошке. Всё чаще оказывались они с Яшкой вдвоём, по привычке ещё оглядываясь на Даньку с Валеркой смущённо и неловко, как будто спрашивая: можно? вы не против? Разумеется, они не были против — ни Данька, ни Валерка, но чем теснее привязывалась Ксанка к Яшке, тем сильнее разрасталось Данькино собственное одиночество… Такое, что иногда хоть волком вой, но знаешь: не поможет. И винить в этом Яшку с Ксанкой было бы глупо. Валерка, разумеется, видел всё и тоже переживал. Даже пробовал познакомить его с какой-то… У Даньки в памяти не отложилось подробностей. Он смутно припоминал, что началось всё очень внезапно, как черноморский шквал. Осень… Белое пальто… Данька пару раз гулял с ней в парке, может, даже целовались, а кончилось всё каким-то нелепым скандалом. Просто иногда для того, чтобы были счастливы те, кого ты любишь, нужно уйти в сторону самому. «Ты ей брат, а не отец», — однажды сказал Валерка, когда Яшка с Ксанкой опять бродили где-то допоздна, а Даньку в очередной раз накрыло непонятной серой тучей. Слова были горькие, но, конечно, правильные. В конце концов, никто не обязан собой затыкать дыры в твоей растрёпанной душе.

***

Они медленно шли к общежитию по той же дорожке, по которой в субботу шагали с Варей. Только сегодня было прохладно. Ветер трепал ветви тополей, срывал с них молодые зелёные листья и перемешивал с дорожной пылью. — Что там с этим… Козловским? — спросил Валерка, на ходу протирая очки и нацепляя их обратно. — Товарищ Степнов не объяснил толком… Что ещё за привидения? Данька качнул головой: сам ты, дружище, как привидение, похудевший и бледный. — Банда, — сказал он. — Наряжаются в саваны, цепями гремят, толстосумов пугают. И ведь прицельно, гады, выслеживают! Финансовую схему я пока не очень понимаю, но мёртвые с косами в Збруевке по сравнению с этим — просто детские забавы… Когда они добрались до общежития, то коменданта, ведающего комнатами и владеющего ключами, на месте не оказалось. — Переночуешь у нас, — сказал Данька. — Андрейчиков спит, а Демненко на дежурстве, койка свободная. Свет зажигать не стали, чтобы не будить товарища: набросили рубашку на абажур настольной лампы, и по комнате разлился мягкий полумрак. Молча ужинали хлебом и консервами. Пахло лекарствами, на столе валялись какие-то коробочки и ампулы. Похоже, Катюшин шприц всё-таки настиг простуженного Андрейчикова. — Дань, покажи стенограмму, — тихо попросил Валерка. — Сейчас? — шёпотом удивился Данька. — Давай-ка завтра. Спать пора. — Я не устал. Покажи, мысль одна есть… — Да не у меня стенограмма. У… Варвары Александровны. У… Вари. — Данька почему-то дважды неловко запнулся на её имени. — У кого? — переспросил Валерка и поправил на переносице очки, что было абсолютно лишнее в неосвещённой комнате. — Ты как-то странно сказал… Что за Варя? — Просто Варя, — неубедительно соврал Данька. — Из нашего отдела. А что? — Да ничего. Но хорошо бы не получилось, как тогда… — Как когда? — Ну, помнишь… — Не помню. — Ну, была же эта… Как её. Зойка? Зинка? — Мурзилка, — сонно подсказал со своей койки Андрейчиков. — Прости, — хмыкнул Данька. — Мы уже спим, — и, спасаясь от расспросов, упал на койку.