Карты до добра не доводят

Костя догадывался, что однажды они спалятся. Не считая того, что уже спалились. И не раз. Но жопа требовала приключений и каждый раз говорила: мало. Жопа, в основном, Серегина. Костя еще в Твери сообразил, что в гетеросексуальности Майского зияют дыры. Большие такие, размером с галактику. Если бы не притягивали, подобно черным дырам, так хрен бы с ними, с гетеросексуальностью и Майским, а они притягивали, с ума сводили на раз. Костя возбуждался раньше, чем Серега успевал подойти, член как мачта корабельная вставал, и форменные штаны ничего не скрывали. Стоило Сереге оказаться рядом — пиши пропало: либо до звона в ушах терпеть будешь, либо затащишь в укромный уголок и хорошенько отлюбишь во всевозможные дыры, членом, пальцами и даже языком. Серега ругался как пьяный сапожник, матом крыл трехэтажным, угрозами сыпал, но подставлял очко в четырех случаях из пяти. Каждый пятый выпадал на Костину жопу. Майский всегда выскакивал как черт из табакерки, разве что без сардонического гогота, но лукавый, довольный, с улыбкой от уха до уха, будто невзначай к стене теснил и нависал сверху, прижимался плотнее, чем требовалось, чтобы прошептать на ухо показания свидетелей. А Косте больше не требовалось. Вечер был поздний, субботний — в коридорах ФЭС почти никого не осталось, разве что в лаборатории еще гудели приборы и в кабинете начальства горел свет. Серега ладонями уперся в стену, навис над Костей и языком провел по губам — пока еще по своим. До того, как язык переместится на шею, по опыту Кости, оставались секунды. Майский дурел, когда хотел трахаться. Они оба дурели, когда хотели. На противоположной стене спряталась дверь в техническую подсобку. Всегда запертая она между тем легко отворялась, когда кому-то срочно требовалось уединиться. — Ай-яй-яй, капитан, отмычками пользуешься лучше, чем ключами. — Я тебе покажу, чем я лучше пользуюсь. — Весь в нетерпении. — Серега затолкал Костю внутрь, притерся бедрами раньше, чем захлопнулась дверь и выдохнул в ухо. — Пиздец я соскучился. Костя тоже соскучился. Очень. Они не виделись целые сутки. После короткой борьбы Серега уступил, позволил прижать себя к стене и сжать ладонями задницу, наклонился, впиваясь в шею. Он всегда уступал. Всегда после борьбы — без борьбы поражение не столь сладкое. Всегда целовал Костину шею так вдохновенно, будто клад искал. Они разве что в губы еще ни разу не целовались. Оба по умолчанию установили эту границу, после которой их игры превратились бы в настоящую пидорасню. Целоваться не целовались, а на римминг Серега Костю однажды развел. Под пальцами перекатывались крепкие мускулы и влажная горячая кожа казалась бархатной, Костя блуждал руками под футболкой Сереги, привычно находил шрамы и затянувшиеся розочки от пуль, мял бока и откровенно наслаждался ощущением крепкого тела. Ни от одной девушки так не вставляло, чтобы прямо до звезд перед глазами от одного лишь трения члена о член через ткань брюк, от того, как царапает шею щетина Сереги, и от запаха крепкого мужского пота. Иногда казалось, что даже секса не надо — и так уже кончить готов. Майский уселся жопой на стиральную машину, смахнул на пол тряпки и средства для уборки, и Костя навалился на него сверху, укусил под ключицей, зубами сжал крепко-крепко, чтобы след остался. Серега весь в его отметинах был, как конь в яблоках. Костя клеймил, метил, обозначал свое, чтобы знали, чтобы видели, чтобы ни с кем больше и никогда. Серега выгнулся, подставляя шею. Серега терся членом о бедра Кости, о его ноющий член, руки распустил, и они хозяйничали у Кости в штанах, то подбираясь к жопе, то поднимаясь на поясницу. Если бы сучий Майский не закусывал губу так по-порнушному, если бы не расцветали на его щеках пятна румянца, было бы проще. Но Майский краснел, кусал, улыбался призывно своей кривоватой кошачьей ухмылкой, и руки ползали по Костиному телу, и шепот вызывал волну мурашек, Костя злился, Костя дышать забывал, дергал собачку молнии и штаны расстегнуть не мог, чтобы члена лишний раз не коснуться. Яйца едва не взрывались, перед глазами круги шли — и в каждом круге по Сереге. — Хор-р-роший мой, сладкий, сука патлатая, — шипел Костя, и Серега откровенно ржал в ответ все так же хрипловато, задушено. Ладонь Кости лежала на Серегиной шее, сжимала слабо-слабо, большой палец иногда скользил вдоль артерии вверх-вниз, вверх-вниз, и от тяжелого Серегиного дыхания член вздрагивал, терся о ткань трусов и оставлял влажные следы. — Да разденься уже, капитан, пока я сам тебя не раздел и не засандалил по самые яйца. Костя на мгновение сжал пальцы на шее и тут же отдернул руку, впился в шею зубами, больно, мстительно. Серега застонал в голос. Отстраниться, чтобы расстегнуть свои и его штаны — выше всяческих сил. Пальцы — Костя не был уверен, что его собственные — все же справились с молнией, и получилось стянуть брюки, так что теперь Костя терся обтянутым трусами членом о грубые Серегины джинсы. — Сука, Котов, сссука, что ты тянешь, как целочка. Костина ладонь глухо ударила по разведенным ногам Сереги, пальцы сжались на грубой ткани. Перед глазами круги и ебучий космос — Костя сжал пальцами основание члена, чтобы не кончить как подросток раньше самого секса. Он даже не сразу понял, что Серега отпихивает прочь, а когда понял и зарычал, когда прижался вплотную, шепот раздался едва не в самые губы. — Да погоди ты, придурок, дай хоть раздеться. Серега содрал джинсы с задницы, трусы стянул следом — а терпения, чтобы полностью раздеться, не хватило. Лишь одну ногу вытащил, а на другой повисли джинсы с трусами, мешались, терлись о Костины колени, когда он вновь прижался членом между Серегиных ног. Член вверх стоял, дергался, оставляя под пупком влажные следы смазки. Серега губу вновь закусил, заполыхал румянец еще ярче, когда Костя ткнулся пальцами между ягодиц. А там влажно уже, палец легко вошел внутрь. Готовился, зараза патлатая, ждал. Серега посмотрел исподлобья, едва ли не снизу вверх несмотря на разницу в росте, и Костя не выдержал: приставил член, толкнулся легонько, чувствуя, как поддаются мышцы и въехал сразу на всю длину. Майский зашелся полузадушенным рваным стоном. Он стонал на каждом толчке, губы кусал, рычал и обещал дьявольскую расправу, обхватывал ногами Костины бедра и пятками давил, вжимал в себя, заставляя быстрее и глубже в глубину, тесноту, хотя быстрее и глубже уже было некуда. Костя как коня объезжал, честное слово, как Вакула — черта, едва дышал, сердце в яйца ушло, губы скользили по Серегиной коже и зубы сжимались, пот по спине тек и глаза застилал, Сережины пальцы до боли впивались в плечи. — Сука, Котов, сссука, ненавижу, ненавижу тебя. Серега сжал пальцами Костин подбородок, заставил оторвать губы от шеи, уставился в глаза — и засоссал вдруг. По-настоящему, с языком. Костя едва не остановился от неожиданности, но лишь въехал на всю длину так резко, что яйца звонко шлепнули о ягодицы. Скрипнула дверь, в темном проеме на мгновение мелькнула голова то ли охуевшего Тихонова, то ли не менее охуевшего Андрея — Костя даже сообразить не успел — Тихонова или Андрея кто-то оперативно оттолкнул в сторону и дверь захлопнулась вновь. Серегин язык проник в рот, облизал небо, а после зубы на губе сжались, Серега забился весь, выгнулся, кончая. Даже без рук кончал от одного лишь члена в заднице. Сжался весь, и круги перед Костиными глазами разошлись разноцветными взрывами. В оргазм он провалился как в обморок. Чтобы отдышаться — вечность потребовалась. Чтобы вытереть следы спермы и промокнуть пот — еще несколько долгих минут. Серега встал на ноги со стоном, потянулся, перед тем как начать одеваться, и видок у него был, как у объевшегося сметаны кота. Кота, хорошо выебанного, качественного, со вкусом. Он даже двигался по-другому, и Костя каждый раз заходился от восторга: по одной лишь походке видно, чем они занимались, но — боже! подумать только! — это его рук дело. Его рук, члена и языка. — Кто там был? — Серега закончил одеваться, и теперь его пальцы вновь оказались на Костиных плечах. Уже просто так, будто оторваться не мог. — Я не знаю. — И похуй. Косте похуй не было, но паниковать уже поздно. Его гораздо больше волновало, с какой стати Майский целоваться полез. Совсем, что ли, последний мозг членом выбило? Костя спросил бы, но постеснялся, щеки краской обожгло. А Серега потерся макушкой о Костино плечо, шеи коснулись влажные волосы. — Так кайфово с тобой. — Голос у Сереги был смущенный, растерянный. И Костя прогудел согласно, а внутри паника волной поднялась. Слишком близко к любовным признаниям — натуральная пидорасня — еще слово и можно на парад в боа и перьях бежать, спотыкаясь на каблуках и роняя стразы. Только несмотря на смущение коснулся губами Серегиных волос. Хорошо с ним. Когда выбрались из подсобки и закрыли дверь, увидели спикировавший на пол листок, на котором большими печатными буквами кто-то старательно вывел «НЕ ВХОДИТЬ! Здесь ебутся коты. Майские». Авторство записки определить не удавалось, бумага захрустела, исчезла в кулаке, Костя встретился взглядом с Серегой, утонул в глазах серых, лукавых, ласковых, и вдруг понял: похуй, здесь все свои — свистеть не станут. Есть другие вопросы, насущные — взгляд упал на Серегины губы, и Костя смутился.