Всегда виноват Стрельцов

Трель впилась в самое ядро мозга, мгновенно вырывая из сна тело. Андрей на рефлексах сел и схватил телефон, еще ничего не соображая. Телефон продолжал вопить, и Андрей поскорее принял вызов, чтобы не будить близнецов. — Да, — хриплым со сна голосом сказал он. «Да» подойдет в любой ситуации. Даже если не посмотреть на имя звонящего, потому что дрыхнешь средь бела дня, есть шанс сойти за адекватного. — Андрей Владимирович, вынуждена снова вас побеспокоить… В голове Андрея одна за другой вспыхнули две мысли. Во-первых, это Селёдка. Во-вторых, звонок бы детей не разбудил, они с Леной. Селёдку хотелось придушить. Почему нельзя было позвонить маме? Она же не в командировке, ответила бы. Но нет, Селёдке интереснее дернуть Андрея. Она хоть представляет себе, каково это — жить с близнецами, у которых режутся зубы? Она понимает, насколько ценен сон, когда приползаешь после работы не домой, а в пустую родительскую квартиру, чтобы урвать пару часов тишины, пока братья в школе? Она хоть раз разгружала машины в пять утра после бессонной ночи? Селёдка не представляла и не понимала. Ее не волновал здоровый сон Андрея. Она талдычила и талдычила: — Повлияйте уже на брата! Это же невозможно! Каждый раз, когда в школе ЧП, виноват Стрельцов. Вот сегодня Лидия Петровна прибегает, кто-то устроил погром в подсобке… — Лидия Петровна? — переспросил Андрей. — Учитель химии. — Селёдка явно поджала губы, презирая позорное незнание. — В подсобке погром, занавески сгорели, все реактивы смешаны беспорядочно, а они же денег стоят, а ваш брат… — Который? — спросил Андрей, уже зная ответ. Селёдка подтвердила догадку, брезгливо выплюнула: — Николай. — Хорошо, я с ним поговорю, — вздохнул Андрей. — Как он хоть, не пострадал? Селёдка, наверное, хотела бы сказать что-то вроде «не с нашим счастьем», но сдержалась, процедила: — Если бы пострадал, мне бы сообщили. Он просто взломал замок, влез на перемене в подсобку и перепортил все реактивы. — Ладно, я разберусь. Всего хорошего. Андрей положил трубку, понимая, что ничего хорошего Селёдке не желает. Пытаться спать уже не имело смысла. Андрей потащился на кухню, поставил чайник, не особо надеясь, что растворимый кофе придаст бодрости, но пытаясь хотя бы привести в порядок мысли. С Колькой было сложно. Неуспеваемость, какие-то постоянные закидоны, совершенно дикие выходки — зачем, почему? Андрей подозревал, конечно, что виной всему смерть отца, но почему остальные ведут себя лучше? Они все остались сиротами. И на чувствительный возраст списать нельзя, Саня всего на год младше, а так не чудит. За все два года он нарвался на ремень от силы раз пять, Женька — только однажды (если не считать те разы, когда он отделывался парой шлепков), Тёмка — вообще ни разу. А Колька… Колька будто специально провоцировал, и Андрею стоило огромных усилий не сорваться. Проглотив противную кисловатую жижу, Андрей взял себя в руки. Если Колька хочет ремня, он его получит. А потом надо будет с ним поговорить. Хорошо бы, конечно, до, но тогда пороть сложнее, Андрей как-то попробовал с Саней и убедился в невыносимости такого алгоритма. С неприятным лучше покончить как можно скорее. Колька с Женькой пришли сразу после Колькиного седьмого урока, протопали в свою комнату, о чем-то весело переговариваясь. Андрей, коротавший время за чтением, встал с дивана, пошел следом за братьями, снова распахнул только что закрывшуюся дверь. — Ты здесь, — удивленно констатировал Колька. — А чё? — Где Саня? Колька помрачнел, нарвавшись на такой тон, буркнул: — У них подготовка к турниру, часа в четыре вернется. Андрей кивнул. Ну да, у них вся параллель режется в теннис. То ли в простой, то ли в настольный, пёс их знает. — Идите есть, там в холодильнике голубцы. Братья послушно отправились на кухню, поставили кастрюлю с голубцами на плиту. Смешинки из их глаз куда-то пропали, сменились напряжением. Андрей не выдержал, снова ушел в гостиную и просидел там до тех пор, пока не услышал шум воды. Вернулся, полюбовался вымытыми тарелками возле раковины, вздохнул: — Женя, иди к себе. — А чё? — возмутился Колька. — А ты — со мной. Колька цапнул его колючим взглядом, но всё же проследовал в гостиную. Андрей закрыл дверь, убрал с дивана книжку. — Ну, чё звал? — воинственно спросил Колька. Андрей расстегнул ремень. — Ложись. — Да чё вдруг? — возмутился Колька. — Не вдруг. Колька закатил глаза. — Ложись, — повторил Андрей. — Чё я сделал-то? — Сам знаешь. Колька метнул в него еще один обиженный взгляд. — Папа бы никогда… — Во-первых, папа умер, — отрезал Андрей, не давая себе заметить, как от этой фразы умирает чуть-чуть и сам Колька. — Во-вторых, если бы при нем так себя вел, он бы поступил точно так же. Колька с какой-то очень взрослой горечью покачал головой, расстегнул джинсы и лег на диван. Андрей сказал себе, что Колька сам напросился. Намотал ремень на руку. Примерился. Стегнул раз, другой, третий. Только не позволить манипуляции проникнуть в мозг, только не дать ориентирам перевернуться. Стянул джинсы почти до самых колен, продолжил стегать, внутренне сжимаясь, когда Колька дергался. Иногда попадал по ногам, и тогда на бледной коже проступали розовые прямоугольники, четко очерченные, с одной стороны налитые красным, будто акварелью написанные. Зря Колька приплел папу, зря попытался загрузить Андрея чувством вины. Да, это тяжело, но необходимо. И папа бы поступил так же. Андрей поддел пальцем ветхую резинку Колькиных трусов, стянул и их тоже, добираясь до самой сути, пытаясь проникнуть в недра Колькиной души и зацепить его дремлющую совесть. Ремень загулял с удвоенной силой по голой заднице, и теперь Колька весь извивался и дрожал, рвано хватая ртом воздух. Андрей мысленно считал удары, удерживая себя на плаву. Здесь уже не было акварельных мазков, а была равномерная краснота, постепенно покрывающаяся белесой коркой. Кожа стала гусиной, будто Колька мерз вопреки прилившей крови и проступившим на футболке пятнам пота. Андрей наконец остановился, досчитав, кажется, до пятидесяти. Колька относительно затих, лег ровно и как-то очень плоско, задышал тяжело, будто ему только сейчас дали доступ к кислороду. — Коль, нельзя же так, — сказал Андрей, опустившись на пол и привалившись к дивану спиной, чтобы быть рядом, но не видеть. — Это твоя жизнь, а ты ее спускаешь непонятно на что… — Да что я сделал-то? — сдавленно спросил Колька. — Не надо, — попросил Андрей. — Ты сам прекрасно знаешь. И я знаю, Елена Михайловна всё рассказала про подсобку. Колька вдруг разрыдался горько, безутешно, и Андрей растерянно обернулся к нему, положил руку на плечо. — Не трогай. Уйди, — выдавил из себя Колька. Вот и поговорили… Андрей поднялся и ушел, решив не настаивать. Может, это слёзы очищения. Может, до Кольки наконец удалось достучаться. Пусть поплачет, потом станет лучше. Уже на кухне Андрей вдел ремень в джинсы, заглянул в холодильник, потом налил себе воды из чайника. Сердце, оказывается, стучавшее в бешеном темпе, постепенно перешло с галопа на рысь. Рыдания за стенкой наконец стихли, и в квартире воцарилась противная тишина. Андрей не решался вернуться и всё-таки поговорить с Колькой, как-то всё уладить, помириться. Может, надо было сказать, что он переживает? Может, Колька сам не понимает, насколько на грани живет, по какому острому лезвию ходит? Из размышлений Андрея выдернул поворот ключа в замке. — Ты дома, — заметил Саня. — Привет, — ответил Андрей, не зная, что еще сказать. Наконец поднял голову, глянул на Саню, охнул, увидев опаленные брови и челку: — А с тобой-то что? — Подсобку сжег, — пожал плечами Саня. — Тебе что, Селёдка не доложила?