Вот ты где, малой!

Некоторые идеи начинают казаться дебильными, только когда ты в них вляпаешься по самые уши. Вот и идея уйти из дома спонтанно, без нормальных сборов оказывается тем еще идиотизмом, но понимает это Сенька, когда стоит посреди моста хрен пойми где, запрокинув голову к небу. С неба сыплется ледяная морось. Любимая толстовка не греет, носки в кроссовках сырые и липкие, задница замерзла еще километра три назад. Или четыре. А шоссе уходит вперед еще на много, много километров, и ни одного автобуса по этому шоссе не пройдет до самого утра. Пятьдесят третий заканчивает ходить в девять, последний шестьдесят седьмой идет в девять сорок, после электрички, и даже юркая двадцать девятая маршрутка укатывается где-то в полночь. А сейчас – два часа, три? Никаких шансов. Сенька упрямо сдвинул брови и зашагал вперед. Дорога, как назло, то ухала вниз, то шла в горку. Фонарей тут никаких не водилось, и пару раз в месяц парочка машин влетали в глубокие овраги то с одной, то с другой стороны дороги. Пахло соснами, дождем и какой-то безысходностью. Из темноты выплыл навстречу Сеньке треугольный знак, и он, подойдя поближе, разглядел черный силуэт оленя. Ну да, вот только оленя тут не хватает. Пусть приходит, олень. С оленятами. Всю семью пусть с собой позовет, посмотреть на Сеньку. «Смотрите, оленьи детишки, это представитель вида хома сапиенс: он удрал из теплого дома, чтобы идти по шоссе в темноту. Уникальный представитель!». В кустах что-то зашевелилось, и Сенька попятился, а потом, вспомнив чьи-то слова – «если совсем жопа, то беги, как двинутый страус, как в последний раз беги!» – помчался вперед, работая локтями. Десять, двадцать, тридцать метров, вершина – и вниз, под уклон, быстрее, еще быстрее… Когда он оглянулся, никого сзади не было. Только двухполосное шоссе и сосны справа и слева. Сенька выдохнул, захлебываясь воздухом, и надсадно закашлялся. И вдруг тихо, сухо разрыдался. Про страуса – это были слова дяди Леши, этого маминого спецагента. Он наведывался к ним каждые несколько месяцев, о чем-то шушукался с мамой, привозил малой плюшевых медведей, водил Сеньку то пострелять, то столкнуть его с моста на жуткой, похожей на орудие пыток страховке, пил чай и уезжал. Иногда он бывал нормальным, иногда – потрепанным и с торчащими из-под одежды бинтами, и его это вообще не смущало. Потом малая как-то потерялась – и с этого все пошло наперекосяк. Мама пришла за ней в школу, а учителка их сказала, что уже отдала ребенка «вашей бабушке». Бабушки у них давным-давно уже не было. Сеньку мама никуда не пустила. Приехал дядя Леша и какие-то еще люди – суровые и веселые, как бравые милиционеры из детских книжек. Что-то искали дома, куда-то ездили. Вернулись за полночь – мама, дядя Леша, малая у него на руках. Рукав у дяди Леши был в чем-то темном. На свету оказалось – темно-красном. Потом он перестал приезжать. Потом они продали квартиру и переехали – «потому что так надо, Арсений, отстань от меня со своими вопросами!». Потом – двухэтажный дом в какой-то деревне, там даже табличка висела – «1676», год основания. Вонючее озеро прямо под боком, мелкая школа в соседнем военном городке, все мелкое. Улицы. Магазины. Даже люди какие-то мелкие. Скучные бабульки, некрасивые тетки в магазинах. Мама говорила: «Хватит жаловаться. Не тебе одному тяжело». Говорила: «Это смена обстановки. Стресс. Все пройдет». В новой школе было пусто и тупо. Дома тоже – пусто и тупо. Малая построила во дворе шалаш, посадила на грядку укроп и была счастлива. Сенька ненавидел новый дом – и новые правила. Мама работала из дома – Сенька даже не знал точно, кем, и никуда их не отпускала. В школу, из школы – и все. И никаких объяснений. Сверху перестало моросить. Сенька провел рукой по сухим все еще глазам, стряхнул с волос кусочки льда и капли воды, сунул руки поглубже в карманы и остановился. Ладно, хорошо, он облажался. Ему некуда идти, ближайший из его друзей живет в семидесяти километрах, и хрена с два его кто-то вообще пустит в гости посреди ночи. Он оставил дома маму и малую, у которой температура. Он выключил телефон. Он стоит посреди шоссе в мокрых кроссовках, как идиот. «Если ты облажался, – говорил дядя Леша, – то а) признай это, б) исправь, чо тут сложного-то, а». Сенька покопался в кармане, выудил холодный, отсыревший телефон. Протер большим пальцем экран, надавил на кнопку на корпусе. Все просто: маме он скинет смс, что он в порядке, а потом вызовет такси. Придется подождать, в такую погоду и в такой дали никто не захочет брать заказ, но если поупорствовать… Экран загорелся раньше, чем он успел что-либо сделать. «Номер не определен». Вибрация, тишина. Вибрация, тишина. Вибрация… – Д-да? – хрипло прошептал Сенька в трубку. – Здорово, малой! – раздался бодрый голос. – Ольга Сергеевна говорит, ты вообще от рук отбился, а? Была у него эта особенность, у дяди Леши – он, когда звонил, или приходил, или уходил, да и вообще всегда – всегда звучал таким довольным, словно миллион выиграл. – Эй, Арсений, прием! – Прием, – невнятно отозвался Сенька. Голос сел, но не от холода. – О, живой! Как делишки? Он прислушался: дядя болтал под шум двигателя. Вопрос оказался на кончике языке и слетел сам собой: – Можешь меня забрать? Если… Если ты где-то рядом, я имею в виду. – А за кем, ты думаешь, я еду через полмира посреди ночи, оторвав зад от теплой кровати! – ехидно фыркнули в трубке. – Ушкандыбал еще хрен знает куда… Бегом бежал, что ли, от самого дома, марафонец? – А… Откуда ты знаешь, где я? – Много будешь знать – плохо будешь спать, Сеня! Стой, где стоишь. Если мне еще по кустам за тобой бегать придется… Да куда ты прешь по встречке, дебил! Извини, тут мартышка за рулем. Понял меня? Жди. Ладненько? – Ага, – сказал Сенька. Лес стал словно темнее. Как там говорят – самый темный час перед рассветом? Рассвета на горизонте не наблюдалось. Лес поднимался из темноты и уходил в темноту. От стояния на месте ноги начало покалывать, и Сенька прошелся взад-вперед, и еще, и еще. Спокойствие, которое накатывало на него вперемешку с редкими волнами тихой паники, приятно оседало где-то в груди. Он еще стоял в холоде и темноте, но уже не сомневался, что еще немного – и он окажется дома. И мама его убьет, и будет права. Хотя в том, что он не выдержал, она все-таки сама виновата. В углу экрана светились шестьдесят восемь пропущенных. Мессенджеры разрывались: смс, телеграм, вотсап. Пробежать сообщения глазами в окне уведомлений хватило, чтобы представить, какая встреча ждет его дома. Из-за темного холма выплеснулось серебристое мерцание, потухло, возникло снова – уже нормальным, узнаваемым светом фар. Сенька отошел на обочину, дожидаясь, пока машина притормозит. Хлопнула дверь – и стремительный дядя Леша стремительно заключил его в объятия, крепкие почти до боли, потом так же стремительно сгреб его за ворот толстовки, отстранил от себя и ощутимо встряхнул. – Так больше не делай, – сказал таким жестким тоном, какого Сенька вообще у него не помнил. – Уяснил? – Мама от меня что-то скрывает, – вырвалось у Сеньки. – Мы там как в дурдоме, ничего нельзя… – Я ей давно говорю, что могла бы тебя и посвятить во все детали, – пожал массивным плечом дядя. Отпустил Сеньку, потрепал по макушке. – Но она тебе мать, ей виднее. Но ты сам мозгов не имеешь, что ли? Что там у тебя, сено вместо извилин? Свяжи два и два, не маленький же. – Какие два и два! – Так, на меня тут орать не надо, – осадил дядя. – Домой приедешь, с Ольгой Сергеевной сядете и поговорите. Нормально. Как два взрослых человека. – Объясни мне все ты. Дядя посмотрел на него так, что Сенька прочитал как в книжке, как на белом листе: «ну что ты за человек такой!». Сенька нахохлился, а дядя неожиданно сдался: – Ладно, хрен с тобой, поедем – расскажу. А голова моя, которую Ольга Сергеевна с меня снимет, будет на твоей совести, так и знай. Сенька выдохнул, благодарно кивнул и уже почти взялся за ручку передней двери, как дядя жестом остановил его и пообещал. – Щас поедем. Повоспитываю тебя только сначала. – Прямо тут? – поежился Сенька. – Боишься, олени услышат? – заржал дядя. – Давай не тяни, у самого щас задница замерзнет с тобой тут топтаться… Давай, руки на капот. – Это тебе задержание преступника, что ли? – Ага. Особо опасного. Мать чуть до сердечного приступа не довел, шляется по не освещенной дороге без светоотражалки, еще и оделся, как на пляж. Стой, кстати. На куртку. Смотреть на тебя холодно. – Не смотри, – огрызнулся Сенька, но куртку взял. Рукам сразу стало теплее. Плечи у дяди Леши были шире, и сам он был до сих пор выше. В крупном кармане ощущалось что-то тяжелое. Сенька полез было рукой и словил подзатыльник. – Давай уже, – поторопил дядя. Сенька, смирившись, неловко оперся руками на капот. Он плохо помнил, как это было в тот раз. Болела заломленная рука, это точно. И он все ждал, когда же это кончится, но оно не кончалось. Капот был мокрый, руки скользили, и Сенька, подумав, оперся локтями. – Взрослеешь, – поведал дядя. Звякнула пряжка ремня. – Помню, какой ты в прошлый раз концерт устроил… Прямо-таки оперное представление, и танцы, и вопли… – Хватит издеваться! Дядя хмыкнул, и первый удар рассек воздух. Сенька уткнулся лбом в мокрый капот. Да. Он точно забыл, как было в тот раз. Твою м… – Запоминай, – сказал дядя. – Сбегать от мамки – дурь несусветная. Еще и в ночь. Еще и без вещей. Я, когда из дома сбегал, взял с собой три банки тушенки, буханку хлеба и хотя бы трусы запасные. А ты? Рука у него была, видно, железная. Заменили, наверное, после очередного ранения. Удары ложились с одинаковыми интервалами, словно он, как начинающий музыкант, слушал метроном. И одинаково сильные. Сенька, прикусив рукав дядиной куртки, считал. Счет сам возникал в его голове, огромными пульсирующими цифрами. Когда вспыхнула ярко-красная десятка, Сенька вскрикнул и поднялся было, но дядина тяжелая рука придержала его за плечо. – Рано, – сказал он. – Лежи и проникайся. – Тебе, то есть, сбегать можно… – выдохнул Сенька, и понял тут же, что зря: открыв рот, он словно выпустил всю выдержку, что была, и следующий удар, почти по самым ногам, заставил его вскрикнуть снова. – Малой, мне столько лет, что мне уже все можно! Шучу. Если взять эквивалент… Если б я полез под пули без бронежилета с одной только целью – забрать из-под обстрела стакан недопитой колы, с меня бы начальство тоже три шкуры спустило. – Нет тут… – Взмах, удар, вспышка холодной почему-то боли. – Нет тут никаких пуль! – Пуль нет. Есть два и два, которые ты так и не сложил. Или ты до сих пор думаешь, что сестричку твою какая-то чокнутая бабуля увела? Я не знаю, хотел сказать Сенька, но вместо этого впился зубами в рукав, пытаясь не орать. Дядя, выдав ему еще три удара, подсказал: – Орать можно, малой. – Не хочу, – выдавил Сенька невнятно. Он даже не был уверен, что дядя его услышал, но в ответ прозвучало: – Ну, хозяин – барин. – С-сколько еще? – А сколько нужно, чтоб дошло? Да ты не стесняйся, я по-честному спрашиваю. – Дошло, – выдохнул Сенька после паузы. И почему-то тут же почувствовал себя дурачком. Даже не дурачком, нет. Слабаком. Который боится отвечать за свои слова и действия, который вообще ничего не может, кроме как жаловаться и ныть. Дядина рука с плеча исчезла. Ремень звякнул снова – видимо, возвращаясь в дядины штаны. – Ну и ладненько, – сказал он. – Дошло – это хорошо. Ну, чего разлегся? Мамка ждет, поехали. Сенька уткнулся носом в сгиб локтя и разрыдался уже по-настоящему – брызнули слезы, подкатила к самому горлу судорога, свело живот. – Ну е-мае, – вздохнул дядя и рывком поднял его от капота и так же рывком прижал к груди. – Малой, я вот тебе не психолог какой, я силовик. Плохой характер, ПТСР, белке в глаз попаду, если надо, а ты тут мне… Затихай давай, что ли. Тяжелая рука похлопала по лопаткам. – Куртку мою еще отнял, – проворчал дядя. – Стой теперь с ним тут, мерзни. – Вы… Ты мне куртку сам дал! – всхлипнул Сенька. – Не помню такого, – отрезал дядя, и дышать стало легче.