Маятник ума/The Pendulum of the Mind

      Неохотно Том разжал пальцы, отпуская её запястье, и поднёс чашку к губам, делая вид, будто обдумывает её предложение. Впрочем, он действительно думал — только не о том, как ей помочь. Его занимало, как далеко он сможет зайти. Большая часть его интереса заключалась в том, чтобы выяснить, насколько глубоко в ней сидит эта мораль, за которую она так отчаянно цепляется.       Её прагматизм был очевиден — в её планах, в её стратегии, — и всё же она неизменно спотыкалась о какую-то странную этическую установку. Смотреть на то, как она пыталась примирить одно с другим, было почти мучительно. До чего его сокровище готова дойти ЛИЧНО, чтобы помочь женщине, с которой едва знакома, — лишь потому, что это «правильно»?       — Думаю, двух дополнительных пунктов в мою пользу, включённых в обряд нашей связи, будет вполне достаточно, — спокойно предложил Том, откинувшись на спинку стула и приготовившись к неизбежной вспышке.       Он ожидал, что она взорвётся, что начнёт говорить о «справедливости» — и потому был совершенно не готов к тому, как в её глазах блеснул вызов. Она наклонилась вперёд, зеркально повторяя его прежнюю позу, и с холодной решимостью произнесла его же короткий ответ:       — Нет.       Том сжал челюсти, с трудом скрывая ярость, пронзившую его от этого отказа. Никто — никто — не говорил Тёмному Лорду «нет». Перед ним изворачивались, его умоляли, предлагали компромиссы. Но НЕ отказывали в открытую.       — Пожалуй, Эпону всё-таки придётся убить, — безразлично заметил он.       Гермиона спокойно взяла свою чашку и сделала глоток.       — Думаю, нет, — ровно ответила она. — Если ты не желаешь сделать мне подарок из доброты своего холодного, чёрного сердца, у меня есть кое-что, от чего тебе будет трудно отказаться.       Том чуть склонил голову набок, разглядывая её исподлобья — в глазах вспыхнул тёмный, злой огонь.       — Полагаю, я не расположен к торгу, мисс Мортенсон, — холодно произнёс он. — Хотя отсутствие у тебя должного уважения и понимания правил приличия было очевидно с самого начала, но, признаюсь, моё терпение к твоим маленьким бунтам на исходе.       Он наклонился вперёд, пригвоздив её своим взглядом, как бабочку булавкой.       — На самом деле я бы посоветовал тебе уйти на время, — произнёс он, — прежде чем я совершу что-то, что омрачит нашу столь взаимовыгодную церемонию бракосочетания, которая состоится совсем скоро.       Уголки губ Гермионы вздёрнулись в лёгкой улыбке, словно самодовольная девчонка, думающая, что видит его насквозь. Она сделала ещё один глоток чая и задумчиво постучала пальцем по подбородку.       — Нет.       Том вышел из себя, в ушах зазвенела кровь, и чашка в её руке разбилась вдребезги, когда его магия яростно вырвалась наружу.       Прежде чем его мысль успела оформиться, он уже прижал будущую супругу к стене в другой части комнаты — почти как в первый раз, когда они разговаривали, за исключением того, что на этот раз его рука обхватила её нежное горло. Он не перекрывал дыхание, но её руки снова оказались зафиксированы над головой каким-то прилипающим заклинанием, которое он не помнил, чтобы произносил. И он доминировал над её телом, удерживая там, где хотел, тяжело дыша и прижимая подбородок к груди, а внутри него шла непримиримая борьба с яростью.       Он не мог убить её. Нельзя. Она была слишком ценна, слишком хитра, слишком многогранна, и как бы привлекательна ни была эта идея в данный момент, он не мог разжать пальцы, пока она не задохнулась бы и не посинела, а её глаза не стали бы молить о пощаде, которую он ей не позволит.       Том поднял голову, чтобы встретиться с её глазами, и почувствовал, как его собственные сужаются, увидев в них не испуг, как он ожидал, а насмешливое выражение — оно заставило его пальцы ещё крепче сжать тонкую шею под ладонью.       — Тебе действительно нужно поработать над проблемой своего гнева, Том, — хрипло прошептала Гермиона, и он сразу же отпустил её, потому что понимал: если не сделает этого, она действительно задохнётся.       Том не произнёс ни слова, лишь крепко зажмурил глаза и глубоко вдохнул носом, пока не почувствовал, как жгучее желание уничтожить все кусочки, составляющие эту женщину, немного утихает.       — Прошу прощения, Gaza, — произнёс он с показным спокойствием, которого на самом деле не чувствовал. — Похоже, я был слишком снисходителен в твоём обучении тому, как должны проходить наши беседы. Позволь просветить тебя.       Он подошёл ближе, упёрся ладонями в стену по обе стороны от её головы и наклонился так, что их лица почти соприкоснулись. Голос его стал мягким, обманчиво спокойным — тем самым тоном, от которого его закалённые, хладнокровные убийцы невольно замирали.       — Мы говорим друг с другом о тех вещах, которые требуют обсуждения, — объяснил он с ласковой интонацией, от которой мороз пробегал по коже. — Я выслушиваю твои просьбы и замечания, если они произнесены с должным уважением. Полагается, что тебе позволено больше, чем остальным… но, хотя я и допускаю твоё существование рядом со мной, почти наравне, ты мне не ровня.       Гермиона открыла рот, чтобы ответить, но Том заставил её замолчать быстро прошептав Силенцио, затем продолжил, не обращая внимания на то, как ещё сильнее потемнели её глаза и как вокруг него искрится её магия.       — Насмешки над моим прежним решением отклонить твою просьбу не вызывают у меня симпатии к тебе и не попадают под категорию уважительных высказываний, — сказал Том, отступая на шаг и направляясь через кухню в гостиную. Он сунул руку в шкаф и вытащил два предмета, а его глаза зловеще заблестели, когда он взглянул на безмолвно кипящую от злости девушку, прикованную к стене, которую он мог видеть из-за угла.       — Заклинание Круцио может и бесполезно против тебя, — признал он с самодовольной улыбкой, проводя рукой по чёрным коробочкам, где хранились его трофеи. — Но, как я уже говорил, существует больше способов пытать человека, и боль — лишь один из немногих путей, которые можно исследовать.       Вздохнув с удовлетворением, когда игровой счёт снова перевесил в его пользу, Том поставил оба предмета на кухонный стол и открыл крышку первой коробки, проводя пальцами в нескольких сантиметрах от маленькой фигурки внутри. Это был ворон, примерно размером с его ладонь, практически пульсирующий зловещей магией.       — Это «Golodanie», — с нежностью сказал Том, магией поднимая фигурку в воздух так, чтобы она зависла в нескольких дюймах от её лица, чтобы его Gaza могла разглядеть острые когти и клюв, похожий на нож. — Модифицированный русский проклятый артефакт, любезно предоставленный Антонином. Когда кто-то прикасается к фигурке, ворон забирается к нему на плечо и вонзает свои когти в кожу. Название, если ты не знакома с языком, переводится как «Голод». Он очень похож на дементора, только питается болью и печалью, выталкивая все страхи и травмы на поверхность сознания и с жадностью поглощая эти чувства. Вместо счастья он поедает твои страдания.       Он вновь поднёс ворона к себе и аккуратно поместил его обратно в коробку, выложенную бархатом, защёлкнув крышку первого предмета, и перешёл ко второму.       — Этот, — продолжил Том спокойно, поднимая серебряную цепочку с маленьким флакончиком, висящим на ней, — вызывает паническую реакцию острого стресса. Хотя это и может показаться относительно безобидным, помни: с медицинской точки зрения гипервозбуждение, вызванное реальной или воображаемой угрозой, длится примерно десять минут. Это означает, что естественные панические атаки имеют определённое завершение. Этот же амулет дарует носителю невыносимый подарок — часы бесконечного страха. Пока тело магла в конечном итоге сдавало бы под воздействием стресса, магическая сущность ведьмы или волшебника позволяет поглощать адреналин и продолжать испытывать эффект на неопределённое, мучительное время.       Он положил амулет на маленький столик для завтрака в углу, затем снова поднял взгляд на Гермиону и холодно улыбнулся.       — Ну что же, Маленькая Gaza, — спросил он, — какое наказание, по-твоему, поможет тебе научиться уважать своего будущего мужа?       Он знал, что она не сможет ответить из-за заклинания Силенцио, поэтому был слегка удивлён, когда Гермиона лишь приподняла бровь и открыла рот, словно собираясь что-то сказать.       — Не знаю, Том, — спокойно ответила она, опуская руки по швам и делая шаг вперёд. Её взгляд был настолько пронзительным, что слабый волшебник, оказавшись перед ней, дрожал бы от воображаемых последствий. — А какое наказание понадобилось бы тебе, чтобы понять, что я не твоя, чтобы ты мог меня наказывать?       Мозг Тома сработал молниеносно: он произнёс невербальное и беспалочковое Протего за полсекунды до того, как её такое же невербальное, беспалочковое заклинание ударилось о его щит. Он тяжело сглотнул, и мгновенный гнев из-за её побега был полностью поглощён шквалом похоти и собственничества, бушевавшими в его венах.       Способность снять чьё-либо заклинание с собственного тела самостоятельно становится тем сложнее, чем выше мастерство заклинателя, и Том был невероятно искусен. Для того чтобы Гермиона без палочки и без слов сняла все свои оковы — даже с учётом того, что её магия была усилена яростью — она должна была быть, как минимум, почти равна ему.       Он знал, что она могущественна, но внезапно осознал, что недооценил её. Она действительно не была ему равной. Но если бы она смогла отбросить свои представления о добре и зле, если бы поднялась над такими плебейскими заботами, как сочувствие и справедливость, если бы слушала его указания, училась и росла вместе с ним, — с таким объёмом магической силы, которым она обладала, она могла бы стать таковой.       Однако сейчас на его кухне стояла разъярённая ведьма, и именно с ней предстояло разобраться.       — Ах, но, Гермиона, — спокойно произнёс он, наблюдая, как её маленькие кулаки сжимаются и разжимаются, пока она стоит, широко расставив ноги и прерывисто дыша. — Ты ведь знаешь, что принадлежишь мне.       Конфринго, наложенное между двумя Экспульсо, разнесло его щит вдребезги, но её следующее режущее заклинание ударилось о уже восстановленную защиту, и из её груди вырвался вопль возмущения.       — Я никому не принадлежу! — закричала она, и он внимательно наблюдал за каждым её движением, улавливая тонкую перемену в её поведении.       Он не отвечал, позволяя минутам тянуться. Хладнокровие и насмешки, с которыми она прежде парировала его отповедь, исчезли без следа — перед ним стояла женщина, обезумевшая и жестокая, почти как дикое животное, без удержу швыряющая одно проклятие за другим в его легко восстанавливающийся щит.       Часть его разума подсказывала, что стоило бы ответить — наказать, показать, что подобное поведение недопустимо. Но в то же время он ясно видел: сейчас она не рассуждает логически. А время, когда разум помутнён эмоциями, не годится для уроков — кроме тех, что основаны на страхе.       Именно попытки внушить ей страх привели Тома к нынешней ситуации. Поэтому теперь, когда ярость отступила, он позволил себе остановиться и задуматься: что это перед ним, кем было это раненное существо, в которое превратилась его ведьма.       На то, чтобы вымотаться, у неё ушёл целый час — и в странном приступе снисхождения Том позволил ей это. Если бы кто угодно, КРОМЕ неё, посмел осыпать его проклятиями, они бы не пережили встречи. И умерли бы, конечно, не быстро и не без боли. Несмотря на всю её полезность, он до конца не понимал, почему именно она — исключение. И этот факт, само осознание её «особенности», было неприятным — чем‑то, во что он не желал вглядываться слишком глубоко.       Гермиона наконец опустилась за стол, тяжело дыша, взгляд её вновь стал спокойным. Она одним взмахом испарила остатки чая из его чашки, призвала другую из шкафа и наполнила обе свежим напитком. Уголки губ Тома дёрнулись — то ли от удивления, то ли от скрытого веселья, — но он ничего не сказал. Лишь поблагодарил её и уселся напротив, как будто последнего часа с небольшим, полного угроз и вспышек насилия с обеих сторон, никогда и не существовало.       Они молча пили чай, пока Гермиона не поставила свою чашку на стол и вновь не посмотрела на Тома.       — В обмен на безопасность Эпоны, — сказала она спокойно, — я готова сообщить тебе местонахождение медальона Салазара Слизерина и кубка Хельги Хафлпафф.       В самый неподобающий момент Том чуть не уронил чашку.       — Ты знаешь, где находятся эти реликвии? — выдохнул он, ставя чашку на стол, сжимая кулаки на коленях, чтобы скрыть охватившее его волнение от мысли о том, что можно будет заполучить сразу два артефакта основателей.       Пока он продолжал поиски, диадема Кандиды Когтевран по‑прежнему ускользала от него где‑то в диких лесах Албании. Когда‑нибудь он вернётся к этому делу, но пока возможность заполучить два других артефакта основателей казалась настоящим подарком судьбы.       — Знаю, — ответила Гермиона с усталой улыбкой, которая каким-то образом дала ему понять, что он не обманул её своей попыткой сохранить невозмутимый вид. — И я скажу тебе, где они. Если ты защитишь Эпону от Корвуса Эйвери.       Том с трудом сдерживал голодный блеск в глазах, заставляя себя мыслить стратегически, несмотря на нарастающее нетерпение.       — Я мог бы просто подождать до нашей свадьбы, — заметил он нарочито спокойно. — Тогда ты будешь обязана говорить мне правду.       — Верно, — согласилась Гермиона, слегка поморщившись от этой неминуемой реальности. — Но ты же знаешь, что магия сможет заставить меня говорить правду, а не вынудить раскрыть что-либо. Я могу выбрать молчание.       Том кивнул, слегка разочарованный, но нисколько не удивлённый, что она уловила эту тонкость.       — Я согласен с твоими условиями, — спокойно произнёс он, наблюдая, как Гермиона подарила ему слабую улыбку, прежде чем вызвать клочок пергамента и перо. Она что-то написала, затем сложила бумагу, пробормотала заклинание, которое он не расслышал, и передала ему.       Надпись была размыта и нечитаема, и он встретил её взгляд с лёгкой усмешкой, пока она делала ещё один глоток чая.       — Она прояснится, как только ты выполнишь свою часть сделки, — заявила Гермиона, дерзко приподняв бровь.       Он не смог сдержать смешка и фыркнул, прежде чем поднял палочку.       — Morsmordre ad Regem, — произнёс он неторопливо, с лёгким взмахом, наблюдая, как в воздухе перед ним дымкой появляется маленькая, личная тёмная метка. Прикоснувшись к ней кончиком палочки, он добавил: — Voco Corvus Avery.       Тёмная метка закрутилась внутрь себя и рассеялась клубком дыма. Гермиона выглядела побледневшей от увиденного, но прежде чем она успела что‑то сказать, Том почувствовал знакомое присутствие Корвуса за пределами своих защитных барьеров. Он слегка ослабил их, позволяя мужчине пройти в гостиную. Тот вошёл на кухню и бросил взгляд на Гермиону, после чего встал перед Томом и замер в ожидании.       Призывы всегда были слегка тревожными для его подчинённых — они не знали заранее, какой уровень формальности требуется. Им приходилось ждать и следовать его сигналам. Поскольку Том лишал ценного члена своего внутреннего круга чего‑то, он решил пропустить формальности и указал Корвусу занять место.       Гермиона не сказала ни слова и, как отметил Том, не предложила мужчине чашку, из-за чего он сдержал улыбку.       — Лорд Риддл, — вмешался Корвус, прерывая его размышления, — чем я могу вам служить?       Том вздохнул и потёр переносицу. Он поднял глаза и встретился с осторожным, но вызывающим взглядом Гермионы и удержался от второго, более громкого вздоха, прежде чем обратиться к своему подчинённому.       — Корвус, — холодно сказал Том, — я желаю, чтобы Эпона больше не использовалась тобой как инструмент для выражения твоего недовольства или скуки. Как твоя жена, она сохраняет своё положение и место в твоём доме, но ты будешь относиться к ней так же, как когда у тебя есть другие «развлечения» в подземельях, в любое время, даже если их нет.       Глаза Корвуса гневно сузились, ноздри расширились, но он слегка кивнул в знак согласия.       Он на мгновение замер. — Это наказание за что‑то, чем я вас огорчил, мой Лорд? — тихо спросил он.       — Нет, — коротко ответил Том, тем самым завершив часть разговора с вопросами. Взгляд Корвуса мелькнул к Гермионе с пониманием, но, сжав челюсть, он не стал высказываться о её возможном участии.       Том знал, что Корвусу это постановление понравится мало. На самом деле, ограничений личных свобод членов его «Ближнего круга» он старался избегать любой ценой: личные увлечения и уважение к ним, сколь бы порочными они ни были, были частью привилегий Внутреннего круга и обеспечивали их лояльность. Но это было слишком важно, и каким бы ценным ни был Корвус, Гермиона и её информация были дороже. Корвус мог ненавидеть эти ограничения, но он их примет — у него, в конце концов, оставалось очень мало вариантов, и ни один из них не был привлекательным.       — Я понял, мой Лорд, — наконец сказал Корвус безразлично, вставая и ожидая разрешения удалиться. Когда Том легким жестом руки дал знак, мужчина быстро покинул комнату, затем и квартиру.       Том опустил взгляд на пергамент, который всё ещё держал в руке, и улыбнулся, когда перед глазами возникло имя: Хепзиба Смит.       Его Gaza встала из-за стола и быстро оказалась между его расставленных колен. Её глаза сверкнули эмоциями, которые он не мог определить, когда она слегка наклонилась и положила руку ему на щёку.       — Спасибо тебе, Том, — сказала Гермиона, проводя большим пальцем по его скуле. Он позволил это прикосновение, любопытствуя её намерениями и не желая признавать, что ему на удивление приятно ощущать её руки на своей коже.       — Есть несколько моментов, которые нужно обсудить, — продолжила она, лёгкая улыбка озарила её усталое лицо. — Во‑первых, спасибо за помощь с Эпоной. Я… вполне довольна нашей договорённостью.       — Во‑вторых, Хепзиба Смит — персонаж, с которым ты встретился бы в декабре в любом случае. Постарайся помнить об этом в следующий раз, когда попытаешься выжать из меня больше, чем я готова была предложить добровольно. Если бы ты отдал мне то, о чём я просила, без условий, возможно, я бы тоже предоставила тебе что-то добровольно.       Глаза Тома медленно закрылись, когда он осознал, что снова оказался перехитрён этой маленькой ведьмой, чьи пальцы мягко скользили по его щеке, а магия на её руках касалась его так, что даже его собственное магическое ядро отзывалось лёгким дрожанием. Он не мог решить, гордиться ли её хитростью или злиться на неё.       — И последнее, — прошептала Гермиона, её голос был почти ласковым, а шелковистые губы едва не касались чувствительной кожи его уха, — я могла вернуться чуть дальше во времени и убить тебя в твоей кроватке, в том самом приюте, Том. Но я решила этого не делать. Однако не забывай — я могла. Так что спасибо, что напомнил мне, кто я есть и на что способна. Но имей в виду — если ты хоть раз снова пригрозишь мне, пусть даже в шутку, пыткой… возможно, я всё же найду в себе силы пересмотреть своё решение и вернуться немного раньше.       Его Gaza мягко поцеловала его в щёку и скользнула мимо, сквозь всё ещё открытые барьеры, в вечерний сумрак.       Никто не осмеливался угрожать Тому Риддлу. Никто.       Том тяжело проглотил слюну, провёл рукой по лицу, пытаясь обуздать вспыхнувшее в теле желание.       Никто не угрожал Тому Риддлу… но Гермиона Мортенсон только что сделала это, и, чёрт возьми, ему это понравилось.