Маятник ума/The Pendulum of the Mind

      Дыхание Гермионы сбилось, когда она увидела, как Ливиус обессиленно рухнул на землю. Ей никогда не доставляло удовольствия смотреть на чьё-либо страдание — хоть он и был Пожирателем Смерти, сейчас Ливиус казался самым уравновешенным из них, и терять потенциального союзника среди этого змеиного гнезда ей совсем не хотелось.       Мысли вихрем пронеслись в голове, предвещая приступ воспоминаний — картины других тел, падающих замертво, снова и снова вспыхивали перед глазами. Она отчаянно боролась с образами, отталкивая их в глубину сознания, и шагнула вперёд.       Рука Тома всё ещё удерживала её, но Гермиона вырвалась из его хватки и бросилась через остатки защитного круга, падая на колени рядом с неподвижным телом главы рода Ноттов.       Она почувствовала, как Том подошёл сзади, но не обратила на него внимания. Её сердцебиение постепенно замедлилось, мысли выстроились в чёткий порядок — так же, как это всегда происходило в самые тяжёлые минуты войны. Мелочи всё ещё могли выбить её из равновесия, но в по-настоящему опасных ситуациях паника больше не брала верх. Вместо страха пришло оцепенение.       Вытащив палочку из волос, Гермиона быстро произнесла несколько простых диагностических заклинаний, чтобы определить общее состояние, затем бегло осмотрела мужчину, проверяя, нет ли внешних повреждений. Убедившись, что всё в порядке, она кивнула и осторожно приподняла веко Ливиуса. Радужка вновь была привычного, буро-синего оттенка — никаких следов лилового свечения, что сияло мгновение назад.       Подняв взгляд, Гермиона встретилась глазами с Томом. Его лицо оставалось непроницаемым, и, сделав глубокий вдох, она ощутила, как чувства постепенно возвращаются. Опасность, по крайней мере на данный момент, миновала.       — Похоже, он это снова он, — сказала Гермиона, выдав хрупкую улыбку. — И, насколько я вижу, никаких необратимых повреждений нет.       Она поднялась, вытирая руки о помятую ткань своего свадебного наряда.       — Его магическое ядро истощено, но со временем восстановится. Всё, что нужно, это привести его в сознание. Немного отдыха, и он будет как новенький.       Том прищурился, делая шаг ближе и ловко обходя одну из трещин, недавно расколовших землю.       — И где, позволь узнать, ты научилась целительству? — спросил он с холодным любопытством. — Ты ведь не упоминала ни о какой подготовке в качестве целительницы или чего-то подобного.       Колени Гермионы дрогнули — память напомнила ей, где она находится, с кем только что связала душу и кем она была раньше.       — Я… воевала против Лорда Волдеморта, — прошептала она, закрыв глаза.       Она грубо прочистила горло, отгоняя мысли о прошлой жизни, но этот день, казалось, всё таки настиг её. Глаза защипало от подступивших слёз — она до смерти устала. От церемонии связывания, от сражения их магии, а потом… потом ещё и бог, явившийся, чтобы насмехаться над ними обоими. Всё это было слишком. Слишком тяжело. Чертовски много всего…       — Хватит.       Резкий, повелительный голос Тома вырвал Гермиону из оцепенения. Она распахнула глаза и встретила его взгляд — в нём смешались раздражение и недоумение. Только теперь она поняла, что стояла с закрытыми глазами уже какое-то время, и щеки её вспыхнули от смущения. Она ведь так старалась не показать ему ни капли слабости после вчерашнего срыва, и уж точно не собиралась устраивать ещё один. Собравшись, Гермиона сосредоточилась, нащупывая внутри себя привычные окклюменционные щиты и пытаясь спрятать за ними своё горе, но её новоиспеченный муж прервал её концентрацию тихо что-то прорычав.       — Что это, чёрт возьми, такое? — пробормотал Том, потирая грудь и глядя куда-то вдаль, словно на невидимую точку. Он начал расхаживать из стороны в сторону, всё больше раздражаясь.       Гермиона нахмурилась, пытаясь понять, что именно его так взбесило, — и вдруг осознала. Смех сам прорвался наружу — нервный, почти истеричный.       Глаза Тома резко метнулись к ней, он уставился с выражением полного недоверия, что только усилило её смех.       — Просвети же меня, маленькая Gaza, — процедил он сквозь зубы, наконец убирая руку от груди. — Что, по-твоему, здесь настолько забавно?       — Эмпатия, Том, — выдохнула Гермиона, едва сдерживая нервный смешок. Вся ситуация казалась настолько нелепой после всего, что случилось за последние часы. — Ты увидел, что я расстроена, потому что немного… перегружена всем происходящим, и тебе это не понравилось. Ты захотел, чтобы это прекратилось. Это что-то вроде эмпатии.       Том уставился на неё, челюсть была сжата до боли. Гермиона почти видела, как его блестящий ум лихорадочно перебирает возможные объяснения.       — Это абсурд, — наконец произнёс он, хотя в голосе проскользнула тень сомнения. — Я не чувствую эмпатии. Это не часть моей природы. Узы не могли просто создать её из ничего.       Гермиона устало опустилась на землю, совершенно не заботясь о том, что её свадебное платье рвётся ещё сильнее. Потерев глаза, она тихо сказала:       — Возможно, ты и не родился с этим чувством, но как бы ты ни отрицал, узы вполне способны помочь его развить. Думаю, проявляться оно будет только в моменты сильных эмоциональных всплесков, а не из-за мелочей — ведь это не врождённое качество. Хотя, интересно… — она задумчиво перевела взгляд на по-прежнему без сознания лежащего Ливиуса. — Ты чувствуешь хоть что-нибудь из-за боли, которую он испытал? Или беспокоишься, что, возможно, его состояние не так стабильно, как мне кажется?       Том посмотрел вниз на своего заместителя и пожал плечами. — Не особенно, — ответил он медленно. — Ливиус крайне полезен, но не незаменим.       — Что ж, — кивнула Гермиона. — Похоже, прошение действует только на связь между нами, заставляя тебя чувствовать эмпатию ко мне, а не к остальному миру. Я надеялась, что эффект будет шире, но… нельзя же иметь всё сразу.       Он уставился на неё, и в глазах вспыхнула ярость. Резким движением Том провёл рукой по волосам.       — Ты пыталась навесить на меня оковы?! — взорвался он, вскинув запястье так, что палочка скользнула из скрытой кобуры прямо в его ладонь. — Ты посмела подорвать чёртового Тёмного Лорда с помощью такой убогой, пролетарской эмоции, как «эмпатия»?!       Зрачки почти полностью поглотили цвет его глаз, оставив только чёрную бездну гнева, но Гермиона лишь приподняла бровь, даже не пытаясь подняться с земли.       — Давай, Том, — спокойно сказала она. — Попробуй наложить на меня заклятие. Думаю, ты быстро убедишься, что защита, вплетённая в узы, не позволит тебе это сделать.       Глаза Тома медленно закрылись, и Гермиона видела, как всё его тело содрогнулось от ярости, пока он осознавал последствия содеянного — того, какую власть он сам ей отдал через их связь. В воздухе будто витал вкус его гнева и бессилия — ощущение, которое ещё вчера вызывало у неё мрачное удовлетворение, сегодня стало невыносимо раздражающим, тяжёлым, почти физически неприятным.       Гермиона поднялась и подошла к нему, обвивая его руками за талию в попытке хоть как-то успокоить, прижимаясь щекой к его груди, под подбородок. Глаза Тома распахнулись — в них мелькнуло изумление, но через мгновение на лице появилась жестокая усмешка. Он крепко прижал её к себе, превращая их объятие в клетку из собственных рук.       — Похоже, я не единственный, кого эти прошения имеют во всех смыслах, ммм, Gaza? — его голос зазвучал у самого её уха, низкий и насмешливый. Его руки ласкали обнаженную кожу на её спине, и он приник губами к её уху. — Преданность, дорогая, гарантирует, что ты приползёшь «утешать» меня каждый раз, стоит мне только нахмуриться.       Глаза Гермионы расширились, когда до неё дошло, что она сделала это неосознанно — сама подошла, сама обняла. Раздражение вспыхнуло в ней, и она нахмурилась, пытаясь отстраниться, но Том лишь сильнее сжал объятия, не позволяя вырваться.       — А теперь скажи мне, Гермиона, — продолжил он, поднимая руку, чтобы заправить выбившийся локон обратно в её сложную причёску, — что именно сделало со мной твоё последнее прошение? — второй рукой он всё так же крепко удерживал её прижатой к себе, не оставляя ни малейшего шанса отступить.       Не в силах пошевелиться, Гермиона могла лишь смотреть на него снизу вверх — вызывающе, упрямо, с лёгкой усмешкой, медленно расползающейся по губам.       — Ты имеешь в виду тот момент, когда рухнул, как тряпичная кукла, которую выбросили ради новой игрушки, — произнесла она с наигранной невинностью, — когда я произнесла прошение о равновесии?       Его рука невольно сжала её сильнее; ноздри дрогнули, но Том не поддался на провокацию — лишь коротко, сдержанно кивнул.       Гермиона тяжело выдохнула и чуть осела в его объятиях, словно вся энергия вышла из неё. Затем, подняв взгляд, она рассеянно провела кончиком пальца по его бицепсу, вырисовывая какие-то бессмысленные узоры.       — Когда создаёшь крестраж, — начала она тихо, — как ты знаешь, буквально отрезаешь часть собственной души. Исследований на эту тему почти нет, но, учитывая, как ты деградировал в моей изначальной временной линии, и глядя на безумие, проявлявшееся даже при более ранних крестражах, я предположила, что одной из причин сумасшествия, возникающего после их создания, является… утечка, если так можно выразиться. — Гермиона на мгновение задумалась, подбирая слова. — Я ещё до возвращения в прошлое размышляла над этим: раны, остающиеся после отсечения частей души, не закрываются. Они гноятся, пульсируют, словно инфицированные, не давая покоя.       — Со временем, — продолжила она, всё ещё машинально гладя Тома по руке, — создание новых крестражей только усугубляло бы это состояние. Но даже без них меня беспокоило, что твоя душа, уже дважды изувеченная, может окончательно сгнить, если эти раны оставить без внимания. Исследований, увы, почти нет — а значит, и решений тоже. Но вот узы… — она слегка улыбнулась. — Узы живые, дышащие. Они способны на то, что не под силу ни одному заклинанию.       Она чуть сжала пальцы на его руке.       — Раскаяние — единственное, что может вернуть тебе утраченные фрагменты, но я предположила, что с помощью связи смогу прижечь раны на твоей душе. И стабилизировать тебя.       Она улыбнулась, на миг позабыв о своем отвращении к самой теме — слишком уж приятно было ощущать радость от интеллектуальной победы.       — И я оказалась права, — сказала она, не без гордости.       Том усмехнулся — похоже, его забавляло её неподдельное воодушевление, хоть раздражение из-за её прошений всё ещё не ушло.       — Полагаю, это твоё конкретное прошение менее раздражающе, чем два предыдущих, — заметил он, проводя пальцем по линии её подбородка, довольно улыбнувшись, когда она невольно вздрогнула. — Мне, признаться, весьма по душе оставаться в здравом уме.       Он отпустил её и с лёгким вздохом взглянул на Ливиуса, всё ещё лежащего без сознания на траве.       — Пожалуй, стоит разобраться с ним, чтобы мы могли двигаться дальше, — заметил он, поправляя запонку и чуть отворачиваясь от своего безмолвного соратника.       Гермиона залилась краской — ей было стыдно, что она напрочь забыла о пострадавшем мужчине. Торопливо произнеся Ренервейт, она помогла Ливиусу приподняться, пока тот судорожно хватал воздух. Проведя ту же серию диагностических чар, чтобы убедиться, что показатели остались стабильными, Гермиона объявила, что его магическое ядро восстановилось достаточно, чтобы он мог спокойно аппарировать домой к жене и отдохнуть.       Том, пригрозив своему заместителю, чтобы тот держал язык за зубами, назначил встречу на следующий день — обсудить, что именно Ливиус помнит о времени, когда его телом овладел бог. Затем он отпустил его.       — У меня для тебя сюрприз, — с обворожительной улыбкой произнёс Том, протягивая руку, явно предлагая (или требуя) взять её для совместной аппарции.       Гермиона замялась, но он лишь приподнял брови, и уголки его губ дернулись в насмешливом вызове. Со вздохом раздражения она всё же ухватилась за его локоть — и позволила закружить себя, растворяясь в вечернем воздухе.       Они приземлились с оглушительным хлопком перед живой изгородью, высокой и густой, словно ворота Хогвартса. Гермиона огляделась — вокруг тянулся дикий лес, который примерно за пятьдесят метров до изгороди переходил в ухоженные заросли.       — Где мы… — начала она, но вскрикнула, почувствовав на своей руке внезапное давление и влажность — то, чего секунду назад точно не было. Она резко обернулась и застыла, расширив глаза: Том вытирал лезвие, которым только что надрезал ей кожу, бормоча заклинание. Несмотря на её отчаянные попытки вырваться, он прижал её окровавленную ладонь к изгороди и продолжил тихо произносить слова на латыни.       Листва задрожала, словно от ветра, и начала расходиться в стороны. Дыхание Гермионы перехватило, когда в зелёной стене открылся узкий проход. Том потянул её за собой — и как только они шагнули внутрь, живая изгородь сразу сомкнулась за их спинами.       Гермиона выдернула руку и метнула в него взгляд, которым могла бы с него содрать кожу.       — Да что, чёрт возьми, ты творишь?! — прошипела она.       Том лишь наклонил голову, разглядывая её с непроницаемым выражением, но Гермиона уже не слушала — по спине пробежала дрожь, когда чары, пропитавшие это место, внезапно признали её.       Она застыла, рот приоткрылся от изумления: поток силы, пронзивший её, был невообразим. Магия этого места — древняя, глубокая, почти живая. Гермиона развернулась на каблуках, полностью забыв о Томе, и увидела перед собой башнеобразный дом средних размеров, выложенный из побелевшего камня и кирпича. По его стенам тянулась виноградная лоза, а сбоку раскинулась просторная веранда, заставленная множеством магических растений.       Две массивные двери манили вперёд, и, почти не колеблясь, Гермиона направилась к дому, от которого исходило густое, звенящее ощущение магии.       Она услышала, как Том фыркнул за её спиной, и, вспомнив исходную причину своего раздражения, Гермиона нехотя оставила своё исследование и повернулась к нему, смерив ледяным взглядом.       — Нельзя просто так резать людей кинжалом, когда тебе это вздумается, Том, — сказала она. — Ты… Мерлин, не могу поверить, что мы ведём этот разговор… — нужно спрашивать разрешение, прежде чем использовать чью-либо кровь для своих целей.       Том покачал головой и заговорил медленно, словно объясняя маленькому ребёнку:       — Нет, Gaza, я не обязан спрашивать разрешение, чтобы получить кровь, которая мне нужна. На самом деле, большинство людей, чья кровь мне требуется, вряд ли дали бы согласие добровольно.       Гермиона закрыла глаза, изо всех сил стараясь подавить раздражение.       — Я не твоя подчинённая, которой можно просто приказывать, когда тебе вздумается, — сказала она твёрдо. — И не враг, чью кровь ты проливаешь ради своих тёмных целей.       — Нет, — с усмешкой возразил Том, подойдя ближе и обвив её талию рукой. — Ты — моя жена.       Он повёл её обратно к башенному дому, а Гермиона пыталась поймать его взгляд.       — Да, жена. И это значит…       — А это, Gaza, — перебил он её, распахнув одну из гладких, блестящих двустворчатых дверей и мягко направив внутрь, — Nidum Serpentis. Наше милое маленькое гнёздышко.       Гермиона поперхнулась, а мир перед глазами слегка поплыл.       Кровь. Мерлин, ну конечно. Теперь ей предстояло жить с Томом Риддлом. Они ведь, чёрт возьми, женаты. Как… как она могла не предусмотреть это?       Уровень отрицания, в котором она пребывала последние часы, явно выходил за рамки психического здоровья.       — Наш дом, — эхом произнесла она, ошеломлённо глядя на широкую каменную лестницу, что величественно возвышалась в центре холла.       — О да, — с подозрительно отсутствующей иронией подтвердил Том, увлекая её влево — в просторную кухню, полностью сложенную из кирпича. — Nidum Serpentis переводится как «Змеиное Гнездо». Видишь ли, Абраксас уже какое-то время крайне недоволен тем, что его Лорд, из всех мест, живёт в крошечной квартирке в Косом переулке. Я давно знал, что он рылся в архивах утерянных наследственных владений, пытаясь найти нечто достойное, чем смог бы меня соблазнить.       — Это потрясающее творение магической архитектуры, — продолжал Том плавно, ведя её из кухни, через холл и в гостиную, — было построено Халвином Слизерином Третьим, последним известным наследником имени Слизерин до того, как потомки Гонт заняли его место, в 1487 году. На долгое время о нём забыли в недрах Министерских архивов, но Абраксас, зная, что нельзя приносить мне что-либо, связанное с именем Гонт, должно быть, тщательно искал, чтобы найти этот свадебный подарок.       — Разве кольцо, которое ты сделал крестражем, не является фамильной реликвией Гонтов? — тихо спросила Гермиона, когда он вел её вверх по лестнице. Конечно, ответ на этот вопрос она знала, но её мозг, похоже, превратился в абсолютное месиво.              Том напрягся, а его глаза сузились.       — Думаю, одного напоминания об этой семье более чем достаточно, — произнёс он холодно. — И, к слову, тебе запрещено говорить о моих крестражах кому бы то ни было, кроме меня.       Эта фраза выдернула Гермиону из состояния ошеломлённого ужаса — она тихо фыркнула, с трудом сдерживая смешок.       — Ты не можешь запретить мне ничего вообще, Том, — отозвалась она. — И, к твоему сведению, я вовсе не собиралась обсуждать твои крестражи ни с кем, кроме тебя.       Он остановил их на вершине лестницы и улыбнулся холодно, почти ласково. Его ладони обхватили её лицо, и кожа под пальцами мгновенно вспыхнула жаром. Гермиона почувствовала, как его взгляд потемнел, ресницы опустились наполовину.       — Заговорив о них с кем-то, кто может использовать это знание против меня — а это, позволь напомнить, любой человек, — ты нарушишь ту самую прекрасную клятву преданности, которую я совсем недавно сумел заполучить, — произнёс он тихо, с мрачным удовлетворением.       Он наклонился и коснулся её лба поцелуем — таким горячим, что казалось, он оставил ожог.       — Так что, маленькая Gaza, — прошептал он, — считай, что тебе действительно запрещено.       Часть Гермионы — та, что была умной, независимой, упрямой — мгновенно взвилась при одной мысли о том, что Том Риддл способен запретить ей хоть что-то. Но, к сожалению, эта часть быстро утонула в шуме крови, что гремела в ушах, заглушая всё, кроме ощущения от его прикосновений.       Губы Тома скользнули с её лба к виску, мягко, почти целомудренно — и и в то же время безумно эротично. Она застыла в его руках, не в силах ни пошевелиться, ни вымолвить ни слова.       Мысли о Aeternum Adstringo, о Не-Ливиусе, о «нормальном» Ливиусе и даже о доме с Тёмным Лордом постепенно утихали, сужая весь мир Гермионы до крошечной точки — места, где сейчас находились губы Тома, нежно касавшиеся кожи прямо перед её ухом. Его язык едва выглянул, мягко скользнув по коже, и колени Гермионы подкосились. Его руки мгновенно обвили её талию, подхватив и удержав, в то время как он опускался всё ниже.       Гермиона слегка потёрлась носом о нос Тома, когда его дыхание коснулось её щеки, и, наконец, его губы оказались так близко к её губам, что она почувствовала жар его тела своей кожей. Она клялась, что могла ощущать, как их магия искрится в воздухе вокруг, словно поджигая саму атмосферу, пока мгновение висело тяжёлым и напряжённым, готовое обрушиться на них двоих каким-то образом.       На одно короткое мгновение — всего лишь на вдох — в тумане всепоглощающей похоти, затопившей её голову, прорвался крик разума. Он бился, рвался наружу, отчаянно пытаясь заставить её вспомнить, кто стоит перед ней — Лорд Волдеморт, несущий смерть, хаос, разрушение и всё тёмное, злое и непоправимое. Кто ты такая, вопил тот голос, чтобы стоять в нескольких миллиметрах от самого Тёмного мага своего времени — и наслаждаться этим?       Но затем её душа (и позже она будет винить в этом связь, в этой слабости, в этом провале) вздрогнула где-то глубоко в груди. Крик постепенно стих, будто его никогда и не было. И Гермиона, без малейшего колебания, не в силах остановить себя, врезалась в Тома и поцеловала его.       Его магия обрушилась на неё, окутала, заполнила всё её существо, и где-то на границе сознания Гермиона успела осознать — в этот миг она была полностью и безвозвратно поглощена.