Аббат

Ибо знает Господь путь праведных, а путь нечестивых погибнет. Псалом 1:6

      На левом берегу Рейна, раскинувшись вдаль каменной кладкой домов, трактиров, церквушек и руинами стен прежних крепостей темнел среди зелени лесов и полей грязный, пропахший конским навозом и тухлой рыбой крошечный городок Вормс с тысячелетней историей существования. По легендам у крепостных ворот и под куполами главного городского собора происходила ссора Брунгильды со своей соперницей из знаменитого произведения Песни о Нибелунгах. О тех самых нибелунгах – племени, защищавшем Рейн от гуннов, позже будет слагать произведения композитор Рихард Вагнер, вдохновивший любящего искусство и поддавшегося эскапизму короля Людвига Баварского на строительство несравненного замка Нойшванштайн. Однако, задолго до рождения историй вагнеровских героев под сводом Вормсского собора святого Петра христианский богослов Мартин Лютер предстанет перед своим королём и восстанет против католической церкви и её уставов, основав новое направление христианской церкви и порвав папскую буллу. Весь этот вздор непременно состоится, но в недалёком будущем, а пока на окраине города будет только пахнущий смрадом особняк, имеющий кованые ворота и гниющие ставни с рамами несоизмеримо маленьких оконцев, а также столпотворение конницы в заднем дворе у конюшен, где седовласый старик пытался усадить на лошадь маленького плачущего мальчика. Смугловатый, но на удивление светловолосый мальчишка родился в осеннюю ночь, окутанную заунывными звуками ледяных ветров, аккурат в год падения Константинополя, что был значительно юго-восточнее маленького Вормса. — Ты поедешь в этот проклятый Богом монастырь и будешь замаливать все до последнего грехи своей сумасшедшей мамаши, — бородатый деспот дёрнул собственного внука, как тряпичную куклу, усадив перед собой на седло прямо.       Девятилетний Чимин съёжился от холода, растерев по лицу солёную влагу грязной ладонью. Маленькие карие глаза с радужкой, напоминавшей тёмную смолу, искрящуюся на солнце, и с нетипичным для тех краёв наличием эпикантуса, были воспалёнными и краснеющими из-за лопнувших капилляров. Конница тронулась, и ребёнка начало неистово трясти и укачивать от быстрого шага гнедой кобылицы.       По приезде к холодным громадным стенам высокого храма Чимину сделалось совсем дурно, но, когда праотец стащил его с седла и толкнул к коленям тогдашнего вормсского аббата, все неудобства сошли на нет, потому что пришло осознание заточения в монастыре, которым мальчишку запугивали с тех самых времён, когда он только едва начал запоминать события и фразы, ушедшие в небытие прошлого. Злобно прорычав о том, какой недостойной женщиной была та самая, что произвела на свет Чимина, чиновник в сопровождении неряшливой стражи с тусклыми, безжизненными лицами, напоминавшими окаменелости, удалился прочь в свой холодный и уродливый дом. Для самого Чимина это место домом никогда не было, потому как воспитывался он ворчливыми, но справедливыми няньками и сыплющим оплеухи налево и направо дедом, который только что вышвырнул его из особняка, обесчестив его имя, лишив возможности продолжения рода и ношения титула, данного при рождении, и оставив на попечительство молчаливых монахов в запачканных грязью белых срачицах, лишь потому что мать мальчика ему была неугодной.       Выслушав разъяснительную беседу с приором, помощником аббата, облачившись в белую сорочку и терпеливо выждав, пока состригут с затылка отросшие волосы, цвета пшеничного колоса, Чимин отправился в один из боковых нефов, дабы познакомиться с другими послушниками, в частности, детьми. Вместе с толпой притихшей ребятни, едва не ступающей друг другу на пятки, Чимин скользнул по залам, оказываясь в апсиде перед алтарём, увенчанным золотыми статуями, большим распятием и гербом правящей династии с короной на вершине. Свет десятков тысяч свечей проходил сквозь ажурную конструкцию, создавая на серых каменных стенах причудливые тени. Юнцы расселись по скамейкам и перестали шептаться, ознаменовав начало службы. — Тебя правда зовут Чимин? Тебя лишил титула дедушка, да? — один из мальчиков, сидящих на скамье с ровной, как стена собора, спиной, придвинулся к Чимину ближе, и, касаясь тонкими пальцами складок на его пока ещё белоснежной сорочке, пролепетал сии фразы чуть слышным шёпотом.       Чимин украдкой повернул голову и оглядел профиль вопрошавшего. Он выглядел не так, как все мальчишки. Его широкий нос без вздёрнутого кончика и острые уголки глаз с дрожащими в благоговении чёрными ресницами создавали неповторимый облик, отличавшийся от веснушчатых и розовощеких мальцов со скамьи напротив. Мальчик выглядел подозрительно на кого-то похожим, и как оказалось, Чимин не ошибся. Он был похожим на него самого, и только копна немытых волос топорщилась чёрными, как чернила, волосинками. — Да, я – Чимин, — свергнутый потомок когда-то громкой фамилии ответил лишь на один вопрос, не позволяя себе реагировать на провокацию. — Твоё имя на одном из восточных языков означает «небесная мудрость», тебе на службе самое место, — безымянный мальчик продолжил вещать на одно ухо Чимину, но бросив взгляд на завершающего речь клирика, резко замер и выпрямил спину в разы сильнее.       До завершения службы ни один из них не проронил ни слова, всецело отдаваясь таинству священного обряда под звон громогласных грузных колоколов над головой и терпкий, слегка удушливый запах ладана и тающего воска свечей в настенных канделябрах. Вслед за клириком перед алтарём явились аббаты и епископ, заунывно напевающий незнакомые тексты на латыни. У Чимина вспотели ладошки, а шею покалывали состриженные волосинки, упавшие за ворот. Внезапно так сильно захотелось, чтобы служба поскорее закончилась, чтобы поговорить с тем мальчиком, но одновременно с этим его одолевал некий страх быть отвергнутым. — Ты похож на меня, но у тебя светлые волосы, — вопреки переживаниям Чимина юноша подскочил к нему сам, в то время, как толпа ускользала по коридорам, неслышно ступая кожаными башмачками по холодному пыльному полу. — Ты прав, у тебя тоже тёмные глаза, но они такие узкие, — Чимин, не церемонясь показал меж большого и указательного пальцев правой руки маленькую щелочку. — Вот такие! — Эй, вообще-то у тебя тоже узкие и м-м-м, как у скулящего щенка, — подросток сморщился и лениво отмахнулся. — Мы не должны с тобой дразнить друг друга, для этого тут хватает мальчиков с голубыми, как дно моря, глазами. — Ты видел дно моря? Ты был на море? — Чимин округлил и без того большие глаза. — Да нет же, балбес, так просто говорят. — А куда мы идём? — светловолосый порядком устал быстрым шагом поспевать за всеми. — В общую спальную комнату – дормиторий, там теперь есть и твоё место, но ты не будешь спать рядом со мной, я лягу со старшими, — юноша протолкнул Чимина вперед себя, указывая на ворох одеял и циновок, лежащих в углу, которые остальные дети тотчас же начали попарно растаскивать и раскладывать на полу рядами. — Почему со старшими? Сколько тебе лет? — Чимин не отошёл от своего спутника ни на шаг, несмотря на возможность остаться без одеяла в столь холодную ночь. — Ты что, обучен цифрам, чтобы понять? Мне почти четырнадцать, это на пять больше, чем тебе. — А у тебя есть лучший друг? — мальчик решил потянуть время, дабы не оставаться одному в обществе малознакомых детей. — Мы должны быть дружны с Богом, и любить только Его. — Мы можем дружить втроём: я, ты и Бог! — шмыгнув носом, Чимин потёр всё ещё влажной ладошкой его кончик. — Ты из-за слухов знаешь, сколько мне лет, а я даже не знаю твоего имени до сих пор. — Юнги. Моё имя тоже не немецкое, меня зовут Юнги, — юноша тронул мальчика за предплечье и унёсся прочь, оставляя его с ворохом вопросов и недосказанных слов в голове.

***

      Лишь через пять долгих лет Чимин, ложась ночью на твёрдую поверхность плотной циновки, начал видеть во тьме напротив себя уже родной до боли силуэт с широким носом и острыми уголками глаз, с которых тайком ото всех порой стекали слёзы, поблёскивая в лунном свете подобно осколкам разбитого от продолжительного, невзаимного влечения сердца. Однако, человек влекущий был ещё достаточно мал, по сему на всё возложил себе Юнги запрет. Снять оный может лишь достижение Чимином совершеннолетия и его полной осмысленностью поступков. Так, как Юнги, должен поступать всякий разумный человек, ибо любые душевные дела позволено строить лишь с взрослыми персонами, отвечающими за свои действия и речи. Склонять к любовному греху младых и малых категорически нельзя, и есть закон, данное запрещающий. Так были бы ещё все так послушны, как Юнги, сейчас упорно притворяющийся спящим в тишине священной ночи, пахнущей жжёными травами, что в сию минуту душили, распространяемые кадилом умелого монаха, кружащего за стеной у золотого алтаря.