Аббат

Природа – творец всех творцов. Иоганн Вольфганг Гёте

      Покуда пробуждалось всё вокруг в свету восходящего поутру солнца, мажущего небеса тёплыми акварельными оттенками, мир становился светлее и добрее. Иней на поверхности трав и ветвей деревьев был словно тканая пушистая полупрозрачная накидка. Птицы, хаотично шастающие меж древесных зарослей, расправляли крылышки, прочищая влажные перья. Залёгший среди лесов у подножья альпийских гор Вормс считывал последние душные августовские деньки, наполненные ароматами созревших урожаев и вони разлагающегося и тлеющего прямо вдоль дорог густонаселенных улиц мусора и пищевых отходов с рынка. Стены храма пропахли цветочными благовониями, ладаном с миррой и пропитались копотью от свечей, огнём которых сжигали ветки кедра и можжевельника.       Едва не проспавший утреннюю молитву Чимин клевал носом прямо на занятиии, упершись лбом в крепкое, но худощавое плечо Юнги, покрытое тонким слоем коричневой ткани. Учение по чтению псалмов с наличием древних письменностей на греческом и латыни проводилось для всех взрослеющих послушников одновременно, поэтому юноши оказались в одной группе обучающихся, несмотря на разные возрастные категории. За все года обучения мастерству и духовности монахов, Чимин понял для себя простую истину – хаос порождает порядок, однако Юнги это не касается. Порядок для Юнги был превыше всего, поэтому он жил по расписанию. Каждая клеточка его тела будто бы считывала мгновения от одной молитвы до другой, от одного занятия к другому, и предаваться безделью для такого трудолюбивого послушника, как он, было чем-то запредельным. Чимин в это же время следовал своим правилам и повиновался лишь уставу монастыря, оставляя прочее на рок судьбы.       В уставе молитвы были строго расписаны по времени: в два часа чтение гимна Te Deum, потому что завтра воскресенье, (а ещё он читается по всем праздникам, кроме Великого поста). На рассвете – Утреня, она обязательна каждый день, также при начале дня читают Лауды. В шесть часов утра читается молитва Первого часа. После этого всего пройдут занятия учений, а после обеда снова гимны и псалмы начиная с трех часов дня и до Вечерни во время заката солнца. Завершить день можно Комплеторием, а затем с чистой совестью и легкостью на сердце, наполненном любовью к Богу, принято ложиться спать.       Однако, мало кто этого делал. Проворные юноши старше шестнадцати обычно сбегали, улучив момент, когда приор, испив освящённого (не всегда) вина, уснёт крепким сном здорового младенца. Они бежали в трактиры, дабы хоть издалека смотреть на молодых фигуристых служанок и уборщиц в чепчиках. Обычно это были девушки, взращённые на домашнем молоке и мясе, поэтому тела их были крепкими, а лица с розовеющими щеками выглядели здоровым. Длинные косы и пушистые волосы, торчащие из-под ткани головных уборов, казалось, пахли рожью и иногда лавандой. Разноцветные самотканые фартучки облегали завязками широкие талии, порой со складками живота и мягко опускались вниз по широким бёдрам, облачённым в многослойные юбки с волнистыми подолами. Мощные крепкие руки с множеством мозолей и ранок прятались под перепачканными рукавами, пошитыми в виде фонариков у зоны предплечий. Глядеть на девушек с тёмными греховными думами в голове было и наслаждением, и пыткой одновременно, поэтому некоторые заносчивые или, напротив, слабоватые на думу юнцы просто сбегали в безлюдные места, предаваясь ласкам грубых рук по нежной кожице ужасно возбуждённых членов. Было в этом что-то отвратительное и убогое, потому как монахи в первую очередь должны быть чисты, а не вести себя, как существа, ведомые инстинктами. У человеческих существ есть разум, коим надобно думать, дабы не совершать оплошностей. И вновь есть одно «однако», так как мужчины в большинстве своём часто ведут себя непозволительно, при том, ничем не обосновывая свои грехи. Во все времена мужчина стоял значительно выше женщины, даже в делах церковных и это крайне печальная истина, ведь в самом деле мужской род не заслуживает всего того, что ныне имеет. Мужчина всегда был привилегированным, а женщина страдала от данной несправедливости.       Юнги сии вылазки всегда были противны, поэтому чаще он и шагу не ступал с территории священной земли. Ежели он всё же выходил тайком в ночное время, то только с Чимином и в просторные поля, прилегавшие к предгорным площадям, покрытым лесом. Он отчаянно любил глядеть на первую росу, скользящую по гладким травинкам осоки, мятлика и молодого ковыля, медленно являющееся взору ослепляющее солнце и яркие краски полевых цветов. Сиреневые соцветия душицы, белые ромашки с желтеющими сердцевинами на тонких стеблях, нежно-голубые фиалки, розоватые шарики клевера и белоснежная ветреница в разные времена заставляли старшего юношу думать о том, что мир совершенен и прекрасен. Было ли это так в самом деле? Юнги не мог судить состояние всей земли лишь по мирному существованию монастыря и храма, своей спокойной, размеренной жизни, наполненной лишь доброй дружбой, нежными чувствами симпатии и строгой службой перед Богом, а также по благоухающим вокруг цветам. Мир был жесток, чёрств и ужасен, и таковым его сделали сами люди.       Тем временем помимо прекрасных цветов в пределах придворной храмовой площади росли вдоль каменных оград могучие дубы, а у обожаемой Чимином импровизированной скамьи из ствола поваленного деревца, где они со старшим послушником беседовали в следующий день после заутрени, трепетали по ветру ветвями клёны, с тёмными листьями сродни винному оттенку, повислая берёза с множеством поникших ветвей, несколько светлых тоненьких лиственниц и одна плакучая ива у пруда, расположенного чуть ниже березы по склону. — Ты снова завтра по вечеру улизнёшь с мальцами к трактирам? — Юнги привычно восседал на скамье, шебурша небольшими свитками и листами с молитвами, поддерживая плечом привалившегося к нему Чимина и не склонив спину ни на градус вперёд. — К дьяволу этих отроков, я выспаться хочу, а не пачкать рукава красками из-за их извращённых желаний, — сонный послушник потёр левой рукой слипающийся глаз с влажными ресницами. — Прости, я, наверное, сильно на плечо навалился! Не болит? — Всё в порядке, ты весишь как щетинка из твоей кисточки, я ничего не чувствую даже, — старший юноша добро усмехнулся и уложил бумаги в кожаную облезлую суму.       Травму плеча Юнги получил не по своей вине, потому как один из задиристых послушников толкнул оного с лестницы бокового входа в вечернюю залу из-за глупых предрассудков, коими молодые юноши полны через край даже в святых местах, подобных храму. Чимин тогда исколотил зачинщика, разбив ему нос и нижнюю губу, ведь за Юнги он уже в первый год готов был рыть подземную келью иглой, а данное произошло уже на третье лето после прибытия Чимина на службу. Юнги тогда долго причитал и без того получившему наказание мальцу, что даже если тебя обидели, причинив физическое увечье, то не стоит уподобляться начавшему драку и давать бразды правления разумом гневу и кулакам. Упёртый Чимин греха в таком мщении вовсе не видел, хоть и получил высечку хворостинами, как и создатель их с другом бед. После на молитвы так и ходили – Юнги с перебинтованной рукой, и хромой от заживающих зудящих рубцов на бёдрах и ягодицах Чимин.       Одновременно с тем, как ползущее вверх по небу солнце перестало мазать яркими предрассветными красками по горизонту, а полотно над вершиной храма и головами послушников практически вошло в пору равномерного голубого оттенка, раздался колокольный звон, заставший врасплох как замолкнувшую на мгновение синицу на ветке над грязным ручьём, так и отдыхающих ребят. Юнги вскочил с древа, даже не отряхнув от щепок подол, быстро утягивая за собой до сей поры зевавшего Чимина. Им требовалось поспеть войти в помещение ранее аббата, иначе наказание неминуемо. Наказания для послушников за любые нарушения были совершенно разнообразными – от лишения ужина до показательной порки, которой они не раз уже подвергались, и повторений пока что не хотелось обоим. К счастью и целостности своей кожи, они успели вовремя.

***

      Минуло ещё не меньше четырех с пригоршней лет, потому как для Чимин месяцами ранее миновал рубеж условного совершеннолетия, ему исполнилось восемнадцать лет, что для послушника означало скорейшее повышение и принятие нового сана. Он прямо на глазах Юнги вырос в резвого, но малость вспыльчивого сорванца, чья импульсивность порой не знала предела. В моменты затишья перед бурей он был для Юнги милейшим существом во всём Вормсе, однако, чего его сердцу стоили выходки Чимина. Вопреки желаниям обычных служак, юноша возвышаться вовсе не спешил. У него был план уйти из монастыря, дабы отправиться на поиски дедушки и могилы матери. Он строил сей план не меньше нескольких месяцев, продумывая, как разыщет праотца и вызнает, где ему следует навестить захоронение родителей, потому как за минувшие года он достаточно замолил грехи за себя, своих близких, и особенно за мать. Наивности юнца предела не было, из-за чего Юнги сердился на него и с постоянной периодичностью у них совершался тот самый ненавистный обоим разговор. Чимин возжелал, чтобы старший товарищ отправился путешествовать по окрестностям города и даже вне их вместе с ним. Юнги же прилежно служил и сдавать свои посты был не намерен даже на время, так как на отточенных за годы навыках ставить крест во всех смыслах не хотелось даже ради такого близкого человека, как Чимин.       Да, другом Юнги оного звать не мог, потому как сердце беспрестанно продолжало подводить своего обладателя. Он уже длительное время любовно страдал по Чимину и с годами чувства лишь крепчали, но даже такая зависимость от чужой жизни не давала Юнги волю застелить здравый разум грёзами. Он был истинным реалистом, и сдвигаться с места ради неизвестности попросту не смел. Юнги понимал, что ему нужно продолжать усердно замаливать свой самый главный в жизни грех, ведь любить своего близкого товарища было настолько неправильно, что даже грешно. — Ты совсем не понимаешь меня! — от литья слёз из глаз Чимина спасал взгляд в высокое чистое небо над куполами храма. — Ты даже никогда не силился понять моих стремлений найти пристанище матушки. Мы должны были быть дружны с тобой и Богом втроём, но ты оставил меня одного, всецело предаваясь правой службе. Каким бы правильным и послушным ты ни был, всех грехов нам не замолить, пойми. Ты не можешь останавливать меня, не имея веских причин. Дай мне уйти хотя бы одному. — Ну так ступай, чего ты ждёшь? — все ранние аргументы, противоречащие выходке Чимина, из головы внезапно улетучились. — Иди уж прочь с глаз моих, а то ведь только обещаешь.