Аббат

Отче, прости им!

      В слабом лунном серебре на скрипучем старом ложе из рассохшейся серой доски двое страсти истинной предаются. Ароматом запретного наслаждения опочивальня полнится, укладываясь полупрозрачными нитями людской грязи по крепкому дурману жжёной можжевеловой хвои. Вековая древесина домовых стен из сруба сединами дыма свечей пахучих впитала, рушась ныне на сколах трухой пожелтевшей. Да померкли огни за ненадобностью своей давеча после лёгкого дуновения выдоха с хрипом. Половица с въевшейся земляной грязью под опорой кровати стенает не меньше мечущегося в чувствах мужчины, что в себя принимает крепкое и большое возбуждение. Чимин хрипит, на вскрики срываясь, не сдерживая внутри совсем ни единой капли своей громкой любви. Обезумевши, мужчина обнажённый да меж его ног широко разведённых разврату предавшийся, хватает его поперек горла, где жила жизненная пульсирует.       Широкой ладонью Юнги крепко тонкую шею пережимает, не давая и лишнего шанса на вдох густого воздуха. Всюду холод узором кружевным плетётся, вплетаясь и между волосинок на бугристой коже бледной, красными пятнами меченой. Да только двум телам, слившимся воедино, жарко, как в преисподней пред вратами кованными. Непорочный монах окончательно низвергается, поддаваясь всему людскому. Чимин всхлипы испускает задавленные мощной хваткой, давая молчаливое разрешение слезам сорваться со слизистой глаз, а Юнги сорваться на неразборчивые и резкие движения. Юнги изо всех сил с сим позволением вторгается в напряжённое донельзя раскалившееся гладкое тело. Чимин горяч не только в местах, где Юнги его сдавливает, но и внутри. Шлепки бесстыдные звучат не менее громко, чем зашедшийся в рыдании Чимин, который лишь шире колени разводит, позволяя Юнги проникать всё глубже.       Похотью горят глаза аббата, видящего мужчину под собой таким разбитым от любви. В руины снесены и взорваны скалы близ Рейна, в них и Чимин кричащий, да монаху ногтями спину раздирающий по старым шрамам от проклятых плетей. Музыкой каждый стон сладкий в уши льётся Юнги, вошедшему во вкус хаотичных толчков во влаге скользкой от жидких масел и пота со слезами. Он будто возносится вместе с Чимином, на деле оглушительно рушась на самое дно. Спина Чимина и та от постели отрывается ввысь, когда тот выгибается до боли в пояснице, позволяя сильной руке, скользнувшей с шеи, обернуть талию. Он тянет забитым носом терпкий запах лесных трав, висящих над головой сухими связками, и смолистых пихтовых ветвей в комнатных уголках.       Юнги с неумолимым течением времени мало и неудобно становится вот так жадно трахать Чимина лицом к лицу. Брови на лице его заломлены, и он жаждет чего-то большего от сих действий. Аббат напряжён, словно тетива лука, и силится сдержать свой порыв выпустить всех своих прочно запертых демонов наружу. Чимина на живот он как можно аккуратнее переворачивает, мгновенно затем врываясь в нутро вновь. До боли раскрасневшиеся от шлепков ягодицы в стороны разводит, дабы видеть своими глазами, как хорошо Чимин справляется, принимая в себя скользкий член всё глубже и резче.       Природы за окном мутным безмятежны мотивы, но на постели двоих сейчас гроза со вспышками яркими перед глазами. Чимин кричит вновь и вновь, смежая веки крепче, покуда слюна его пропитывает собой подушку перьевую вслед за солью слёз наслаждения. Юнги переходит на рёв и совершенно невыносимый темп из всех возможных. Пальцы длинные путаются в светлых засаленных волосах, оттягивая с особым удовольствием чужую голову назад, чтоб удерживать любовь свою в чудовищном изгибе. Чимину это слишком, потому член его раздражённый и обделённый каким-либо вниманием от трения жёсткой материи снизу оставляет нескромную лужицу вязкой спермы под животом. Юнги видится красивым и изящным, как Чимин в оргазме сотрясается, едва не вырываясь из цепкой хватки, чтобы без сил повалиться на материю простыни. Самого аббата хватает ещё на такие долгие несколько минут, в которые он аккуратно, но неистово вытрахивает обмякшее и разгорячённое тело скулящего от сверхстимуляции Чимина. Тот под монахом едва дышит, умоляя наполнить себя семенем и любовью. Юнги, сжав челюсти, покорно исполняет прихоти своего единственного откровения. С великим обожанием и самыми сильными чувствами к всхлипывающему Чимину он в последний раз так сильно натягивает его на себя, разливаясь негой в самую глубину.       Единения душами вечного луна не выдерживает, по небу ускользая в предрассветную светлость и переставая своим серебром задыхающихся влюблённых раскрашивать. Домик полнится запахом произошедшего пылкого порыва любви и желания ею насладиться. В звуках дыхания кажется слышатся игры колоколов, но это всего лишь трепещут увядшие колокольчики на ветру в поле у речного берега. Юнги Чимина водворяет в тесные объятия без лишних на то слов. Они прощены, пусть и порочны. Они вместе — важнее этого нет и не станет. Господь средь них — третий лишний. Отче даже и не ведает, что им двоим дано стать звездою с неба и шипом на древе.