Аббат

Погрязшие в страхах, остывшие в жилах, Мы порождаем, но выжить не в силах. Несчётны года в ловушке презрения, Мы заслужили перерождения. Крис Хармс

      Юнги всё ещё любил Бога более чем кого-либо, за исключением Чимина. Он начал принимать за свою собственную истину, что Господь сам даровал ему любовь и указал этот судьбоносный путь, несмотря на кровавую битву на нём совершённую. Свершив поступок, он заверил ноющее по прошлому сердце, что сделанное верно. Чимин незримо помогал ему справляться с внутренними метаниями, поскольку понимал, что столь отчаянный шаг, стоящий аббату всей прежней жизни, тянул на дно скарбом мыслей и собственной морали.       К возобновившимся ночным холодам тонзуры на монашеской голове, как и не бывало. Пребывая у берегов Рейна, в свободе от давящих соборных стен, Юнги ощущал даже некую свободу и душой и разумом. Тёплое и не дождливое лето благоволило спокойным поискам жилища близ Санкт-Гоара и безбедному существованию за счёт собирательства и привычного аскетизма. Пристанище монах с уже бывшим послушником сыскали прямо у Райнфельса, меж лесом и скалами. Каморка почившей ныне вдовы, коей Чимин во времена странствий носил без устали лекарские настои, была довольно скромной и не особо нуждающейся в починках. Внутреннее простенькое убранство было весьма привычным для двоих.       За оконцем по тёплому сквозняку гнили увядшие травы. Привычный душный август не так давно завершился, обращаясь золотом листвы.       Чимин занялся всерьёз резьбой по дереву, изготавливая утварь, и продолжил делать лекарские заготовки. Юнги же, знавший грамоту с письмом на родном языке и латыни, приобрёл работу в учении зажиточных крестьян. Опыт обучения иноков как никогда сгодился вне монастырской жизни. Во времена учений и во снах монаха под его простой рубахой покоился нательный крест, продолжая весом на груди остаточные воспоминания хранить. Всё для старшего в этом образе жизни было ново, но Чимин умело обращал это в обыденность бесконечными рассказами об ушедших в быль событиях его метаний по разным землям. Юнги был прилежным слушателем, изредка произнося лишь хвалебны Господу за сохранность жизни младшего товарища. Однако иногда и в нём возрождалась нужда вести беседы.       Вокруг по горам разлились тёплые краски, даря не такую хмурую осень, как это было в грязном Вормсе. Запах полей, шумного леса и влажных от течения скал разительно отличался от городского смрада. Чимин сидел перед рассохшейся оконной рамой и создавал деревянную игрушку, обволакивая её краской вместе с пальцами, а стены жилища своим голосом в пении. — Что ты чувствуешь сейчас? — Юнги оторвался от иглы с напёрстком, коими чинил своё облачение. — Свободу? И любовь к тебе, — Чимин вновь мог теперь глаголить без высокопарных обращений, даря монаху улыбки и тихий смех.       Юнги склонил голову в смущении, взираясь на заплатку. Его сердце бушевало настоящим пожаром в засушливый срок. Чимин не знал, что сотворяет с сим благочестивым. В ушах назойливо вторилась мелодия храмовых колоколов. Несмотря на великую силу притяжения и чувств, монах не позволял себе лишний раз даже прикоснуться невзначай к мужчине напротив. Заприметив на заметно округлившейся щеке своего друга брызг от краски, желание нежно стереть своими пальцами захлестнуло с ещё большей мощью, противиться которой Юнги более не мог. Чимин глянул поверх сохнущего изделия на Юнги, задержавшего ладонь на его лице. — Ты чего? — юноша заприметил, как ошарашено и возбуждённо выглядит взор Юнги, пусть и чело его пребывает в напускном спокойствии. — Не знаю, Чимин, — Юнги одёрнул обожжённые любовью пальцы. Момент не озвученных чувств практически растворился, уничтожая неловкость бытом. Однако Чимин с места подскочил, ветхой тряпицей пальцы обтирая, и остановился напротив потерянного в себе аббата. — Ты же тоже меня любишь? Верно? — он воскликнул бушующие чувства, сминая перепачканный платок в ладонях. — Поэтому со мной ушёл. Почему тогда держишь себя? Любишь же! Любишь. — Больше, чем кого-либо, — монах прошипел пристыжено и взор отвёл.       Чимин тряпицу зло на пол бросил и вцепился в Юнги, не поспевшего прочь оттолкнуть. Он дорожки привычных слёз губами собрал по шершавым монашеским губам безо всякого разрешения, самолично снимая запреты. В поцелуе утопая, монах во истину умирал, возрождая Юнги самим собой. Земля под ним вовсе не разверзлась, утягивая в чёртовы чертоги, но горечь с глаз да через край продолжала литься. — Не смей и мыслить о том ироде, что давно оправданно издох уже. Ты другой. Ты не мой мучитель, отпусти себя. Прекрати всё это, — Чимин сам захлёбывался в пучине осмысления чужого поведения. Юнги чрезмерно праведен и больше жизни всегда боялся причинить ему вред, вопреки помыслам.       В обоюдном поцелуе скрепляя чувства без опавших наземь сомнений аббат позволил впервые в жизни за столько горестных лет принять это чувство, как часть себя настоящего. Он не уродлив тем, что запретно полюбил мужчину. Он не виновен перед Богом и искупления грехов достоин полностью, обличённый одною из трёх добродетелей.       Всё в одночасье переменилось, но в омут с головой бросаться было рано. Впереди у них была ещё целая вечность, в которую Чимин поклялся любить Юнги взаимно вместе с прощением обеих душ. Тесным объятием с крепким переплетением рук и единением сердечного ритма всё завершилось на этот раз, однако то ли ещё будет.       Всё ещё по золоту осеннему, оба вновь отправились к руслу реки сполоснуться опосля вернувшейся на пару дней духоты и зноя, по-летнему пробиравшегося под тонкую рубашку. С влажными, взъерошенными волосами с бутылём отвара мыльнянки в руках, смеющийся над ёжащимся от ветерка мокрым аббатом, Чимин был похож на сияющее в западной стороне солнце. Таким в оковах соборных даже во времена их ранней юности Юнги его не видывал. Предзакатное солнце и впрямь играло лучиками в отросших ржаных волосках, вымытых душистым пенящимся отваром. Чимин знал толк не только в лекарственных сборах, но и в растениях, важных для повседневного быта. Монах по праву мудрость мужчины ценил и всё больше убеждался, что истерзанная в прошлом спина ныне была более чем достойна омываться быстрыми водами речными под аккомпанемент родного смеха.       Увалившись на расстеленные по сухой траве рубахи и портки, Чимин притянул к себе всё ещё полностью обнажённого и не без его собственной помощи вымытого Юнги. Отчаянно ощущалось, как монах смущается и стесняется своих желаний. Несмотря на долгие годы целибата, мужчина не спешил обращать свои действия в такие же уверенные, как у травника. — Что ты хочешь сделать? — Юнги грешно, но не до прежней горечи. Он дышит свободно и часто, думая намного больше о любви, чем о Боге. — А чего бы хотел Ваше Преп… — Чимин осёкся, понимая, что обращение по прежнему сану, оставшемуся далеко позади ночными и дневными кошмарами совсем не так уместно, как казалось ранее. — Прости меня. Чего бы ты хотел? — Быть рядом с тобой и внимать твоим действиям, — Юнги был стеснителен, но всё ещё довольно прямолинеен. — Я делал это однажды с женщиной, — Чимин смотрит на влагу в тёмных отросших волосах и жмурящиеся от солнца глаза с морщинками по уголкам. — Не знаю, почему сказываю об этом. Просто хотел тебе поведать. — Хочешь меня, как эту женщину? — Юнги силится расслабить напряжённое в струну тело, дабы предоставить его младшему под тесное объятие да дышит загнанно. Никогда ещё он даже сам себя не касался в тех местах, которые воспламеняются под пальцами Чимина. — Возьми.       Юнги, не познавший никоих наслаждений ранее, был совершенно неопытен, однако за долгие годы жизни в управлении десятками и сотнями юношей многому был наслышан. Чимина родного было слишком много, слишком быстро и слишком горячо. Аббат в мгновение ока оказался под толщей обострившихся чувств, пребывая там, где живы лишь инстинкты.       Двое, будучи безгрешными, слились воедино. Дыхание их было подобно волнам прибрежным да шелесту речного быстрого течения. Такой же бессильный, обнажённый, упирающийся коленями во влажную землю, как и прежде в подземелье в компании плетей, ныне аббат был совершенно другим человеком. Слёзы его скопились под ресничками вовсе не от той рвущей на части изнутри боли. Он пал без особого боя пред натиском удовлетворения своих потребностей по любви, не уповая более на волю Господа. Пусть Всевышний и сочтёт его грешником за сей поступок, однако ранее ничего прекраснее этого запретного мужеложства для монаха не было. Он не был извращён нисколько, только лишь принимал в себя всю огромную и горячую любовь Чимина. До последней капли. Взамен без устали он дарил свою такую же сильную и яркую до ряби в глазах. Чимин несмотря на ритм сердца, сорвавшийся с хладных цепей, был до безумия нежен и заботлив. Он был осторожным и любящим Юнги до изнеможения. Вторгаясь в его тело, мужчина сминал в ладонях худые бёдра и сжимал пряди чёрных блестящих волос. Вторя размеренным движениям, сопровождающимся прекраснейшей мелодией тихих хрипловатых стонов, травник ладонью ласкал чужое крепкое возбуждение. Монаха накрывало невероятными новыми ощущениями, словно стеной проливного дождя в сильные грозы. Доведённый до исступления глубокими аккуратными толчками и крепко сжатой вокруг члена ладонью, аббат впервые окропил семенем чужое взмыленное тело и всего себя. Всплеск белоснежный на смуглой коже обратился звёздами по небу полуночному среди комет и лунного сияния.       «Есть ли такое место, кроме заплесневелых соборных стен промозглого Вормса, где они смогли бы вот так обрести свою любовь?», — вопрошал Чимин у самого Господа совершенно не боясь. И Юнги доказал ему, что это – осенний луг с высокой нескошенной и уже давно сухой травой на берегу Рейна, между колкой и рапсовым полем, прогретый солнечным теплом до глубокой лунной ночи. Чимин же навсегда сохранил с него в своей памяти каждое робкое прикосновение своего аббата во страсти и каждую эмоцию, отражённую на его лице. Самому монаху думалось, будто бы это было первым, что травник упрятал в колыбель сознания. В самом деле Чимин всегда помнил тот последний поцелуй в лоб перед сном об ангелах в маленькой аббатской келье, знаменующийся всё же первым за всю их историю. Однако ещё того дороже ему было тёплое и маленькое воспоминание из детства, как во время первого слушания службы мальчик, похожий на него самого, холодным прикосновением руки поверх белой сорочки согрел Чимину сердце. — Твоё имя на одном из восточных языков означает «небесная мудрость», — гласил спустя столькие годы Юнги. — Небесная мудрость, посланная мне Господом и ознаменовавшая то, что наше место вовсе не под сводами монастыря. Наше место – это весь мир и больше. Настолько велика наша любовь.