Во многих знаниях

— Слушай, — замечает вдруг Моргот как-то раз посреди очередного разговора, мимоходом и невпопад. — А может, развяжешь меня? Мандос давится воздухом, оторопело уставившись на него. — Что-что?.. Бауглир, ты окончательно умом повредился? Я все понимаю, растрата сил, и так далее — но чтобы настолько... — Да нет, не насовсем, — терпеливо объясняет тот. И как-то странно отводит взгляд. — Хотя бы ненадолго, на несколько минуточек. Хотя бы только руки. Не представляешь, как доконало тут сидеть, даже не пошевелиться. Это вам, пресветлым и всеблагим, тело вовсе без надобности, и вы его не чувствуете — ну как, например, не почувствуешь ты ничего, если наступишь на подол своей… э-э, рясы. А у меня плечи затекли. И ноги тоже. Ну будь ты милостив, яви снисхождение, и все тому подобное… дай размяться хоть немножко. — А больше ничего тебе не нужно? — ядовито интересуется Мандос. — Может, тебе к воротам Чертогов подать колесницу до Альквалондэ, корабль с командой пригнать, а на борту чтобы десять бочек вина и компания прелестниц? Так я сейчас поговорю с Оссэ… да что там Оссэ, с самим Ульмо поговорю, пускай займется. Моргот хмыкает. — Да ну сам посуди, куда я денусь?.. Кандалы эти тяжеленные, я в них еле шагал, когда меня сюда засовывали — а теперь-то сил уж точно не прибавилось. Цепочка… как украшение так себе, но по прямому назначению работает. Иначе я бы давно уже во что-нибудь превратился, например, и смотался отсюда, несмотря на наручники. Да ты меня одним пальцем остановишь, если вдруг что, даже стражу звать не придется. Мандос качает головой, скорбно сдвинув брови. — Я одного не могу понять, Бауглир. За кого ты меня держишь? Я тебе что — щенок, который побежит за тем, кто поманит? Может, ты считаешь, что со мной пройдет тот же фокус, что с этим бывшим майа Аулэ, которого ты перетянул на свою сторону — даже думать не хочу, какими методами? — он поджимает губы, разом помрачнев. Слишком ярко выступает из памяти сцена, где падший Вала пытается соблазнить его посреди сада Лориэна. Слишком отчётливо видится, как Саурон — тогдашний Майрон, внешне ещё верный слуга добра и созидания, но внутри уже жадный до власти, испорченный подонок — благосклонно принимает подобные знаки внимания. Такие же… или ещё более настойчивые. Почему бы нет. Майрон всегда был хорош собой, а Моргот, даже когда был Мелькором, не имел привычки отказывать себе в удовлетворении сиюминутных желаний. Отличное вышло… совмещение приятного с полезным. Мандос неслышно фыркает, поднимает взгляд — и только сейчас осознает, что Моргот следит за ним внимательно, с бессовестной понимающей полуулыбкой. — Если под методами ты понимаешь то, что было семьсот лет назад в том прелестном садике, — жар приливает к лицу Мандоса, но он выдерживает чужой пристальный взгляд, — то ты неправ дважды, красавчик. Во-первых, с Майроном этого не потребовалось. Он был готов служить мне прежде, чем что-нибудь подобное пришло бы мне в голову. И, я уверен, ещё устроит веселую жизнь вашим милым людям и эльфам в Средиземье — просто чтобы не посрамить мое имя... Впрочем, речь не об этом. Вторично ты неправ в том, что я, по-твоему, надеялся заслужить твое расположение подобными, хм, методами. Я же не слепой. Мне с самого начала было ясно, что ты такой же упёртый, как все эти здешние воины света — даром что мозгов у тебя побольше, чем у них у всех, вместе взятых... Нет, радость моя, не для того припадал я к твоим сладчайшим устам. — А для чего? — вырывается у Мандоса прежде, чем он успевает сообразить, как это звучит. И закусывает губу, готовый провалиться под землю от досады. — А ни для чего, — весело сообщает Моргот, и глаза его блестят в полутьме такими же шальными искрами, как и в тот день. — Просто захотелось. Ты так трогательно смущался и злился. Ну я и не устоял перед тем, чтобы это немножко... усугубить. О Эру, как ему это удается? Ведь не было никакого вторжения в сознание — ни тогда, ни тем более сейчас, когда, скованный усмиряющей его темную силу цепью, он попросту не способен на такие трюки. Но отчего-то без осанвэ, без магии он читает собеседника как книгу. Знает о нем больше, чем тот сам знает о себе. Из последних сил сохраняя внешнее хладнокровие, внутренне Мандос мечется в потоке своих сумбурных мыслей. И не может понять, какая трактовка событий задевает больнее: поцелуй как уловка или как насмешка. Он просто уходит молча. Не меняясь в лице, не оглядываясь. И, лишь оказавшись вдали от злосчастной клетки, в одиночестве, переведя дух и взглянув на ситуацию со стороны — постепенно осознает, что наделал. Такой жест невозможно истолковать двояко. И теперь конец непринужденным беседам на равных. Он проиграл, проиграл разгромно и подчистую. Расписался в своей слабости, в небезразличии к событиям минувших дней. Которые для Моргота были всего лишь шуткой, спонтанной и жестокой забавой, балансирующей на грани оскорбления, но не переходящей ту черту, за которой его репутация пошла бы прахом. Риск как раз в его стиле. А призом — спустя семь веков — стало абсолютное оружие. Теперь ему даже не нужен повод, чтобы морально раздавить, уничтожить соперника. Достаточно просто напомнить, как тот прервал разговор на полуслове и позорно бежал, только что слезами не заливаясь — ни дать ни взять, юная дева, отвергнутая в пылу ее трепетных чувств. А уж если взяться за разбор этих чувств… Против такого Мандос не выстоит. Ни за что. Не стоит и пробовать. Конечно, он пробует. Спустя еще несколько долгих дней вновь оказывается напротив решетки, за которой ждет безжалостный, бесчестный противник. И ничего не происходит. — Как ты, однако, вовремя! — приветствует его Моргот со своей всегдашней ухмылкой. — А я уж думал, вы все про меня забыли. Еще бы, у братца ведь там столько хлопот: благословить каждый цветочек, порадоваться каждому солнечному лучику… а что у него тут Властелин Тьмы вроде как в плену — это ерунда, конечно, это подождет. Когда суд-то, а? Сколько еще будете кота за хвост тянуть? — Ты знаешь, такая незадача — вот именно сегодня Манвэ передо мной отчитаться забыл о своих королевских делах. Хочешь, позову его к тебе? Может, устрашится твоего недовольства и прямо сразу все планы раскроет? — Мандос парирует не задумываясь, по привычке. А в голове вертится только: что случилось? Почему все по-старому, как ни в чем не бывало? Где тот удар, который должен положить конец всему?.. — Вот еще радость, смотреть на его благочестивую рожу… Тут, конечно, так себе постоялый двор: ни девиц легкого поведения, ни менестрелей, в общем, с развлечениями туго — но не до такой же степени! Слово за слово, колкость за колкость. Завязывается привычный обмен подначками. И с каждой репликой словно бы тает, уменьшается в весе огромный железный щит, что Мандос держит между собой и собеседником. С каждым мгновением становится все яснее: Моргот не хочет войны. Он не мог забыть о том разговоре. Не мог не сделать из него выводов. Но почему-то не пускает их в дело. Не глумится над его, Мандоса, привязанностью, не высмеивает впечатлительность, так не приставшую Владыке душ. Не спешит растоптать и унизить. Почему? Почему?.. Мандос смотрит в глаза собеседника — так пристально и прямо, что тот осекается на полуслове. Он — Судья. Он задает вопросы. Солгать или отказаться отвечать ему требует великих сил. У Мелькора они были. У Моргота — неизвестно. — Если я сделаю то, о чем ты просил, — он делает шаг вперед, касается ладонями прутьев решетки, — если дам тебе свободу на время... Ты попытаешься бежать? — Нет, — следует моментальный ответ. Чужой разум не закрывается ни на мгновение, не делает попыток сопротивляться. Лицо Моргота серьезно и спокойно, взгляд желтых глаз ясен и смел. Мандос кивает и молча отпирает решетку. Сперва он управляется со скобой, что приковывает к полу цепь наручников. Потом — пока пленник с наслаждением расправляет плечи, выгибается в спине, разминая мускулы — обходит его и проделывает то же самое с кандалами. Моргот издает невнятный, но явно удивленный звук: он не ожидал еще и такого подарка. Но отказываться от него, конечно, не собирается. Усаживается боком, осторожно выпрямляет ноги, снова жмурится от удовольствия. И наконец с блаженным вздохом опрокидывается на спину, звякнув цепями об холодный мраморный пол, вытягиваясь на нем во весь рост. Мандос стоит над ним, скрестив руки, и молча выжидает, пока тот натешится. — Ну все, хватит валяться, — роняет он хмуро спустя какое-то время. — Вставай. Моргот не открывает глаз, но его брови страдальчески складываются уголком, а улыбка сползает с лица. — Что, уже обратно? Так быстро? Еще хоть минутку... — Да нет же. Вставай, говорю. На ноги. Я как раз тут прогуляться собирался... подумал, тебе тоже будет не лишним. Вот теперь уже желтые глаза расширены в самом настоящем изумлении. Почему-то это в сто раз приятнее, чем загнать соперника в угол в словесной баталии. Мандос не уверен, что от этого его лицо не приобрело какого-нибудь дурацкого выражения — поэтому отворачивается, демонстративно направляясь к выходу из клетки. За его спиной слышится возня: звон металла, сдавленные ругательства. Руки Моргота всё ещё притянуты к телу до локтей волшебной цепью Аулэ, запястья соединены наручниками, а на ногах висят массивные кандалы. Даже если бы тело не ослабло без движения за все это время — подняться в такой амуниции все равно было бы непросто. Но он справится, Мандос не сомневается в этом ни мгновения. И просто медленно идет вперед, не оглядываясь на открытую дверь камеры. Доверять, так до конца. Моргот нагоняет его примерно на середине зала. — И что, куда мы движемся? — азартно интересуется он, поравнявшись со своим спутником и заглядывая ему в лицо. Мандос отводит взгляд. Он не хочет видеть, какое усилие приходится прикладывать Морготу для каждого стесненного, тяжелого шага, как пошатывается он на ходу, припадая на раненую ногу. Будто даже возникшая в мыслях, невысказанная жалость может нанести оскорбление. — Увидишь, — придержав дверь, он тут же снова выступает вперед и сворачивает налево, в узкий коридор. Минуя несколько поворотов, они оказываются перед новой дверью, на сей раз скромной и совсем небольшой. За ней — такая же узкая лестница, сперва прямая, но переходящая в винтовую после первой же площадки. Сперва Мандос думает подняться на самую вершину башни — но гулкий лязг кандалов и тяжелое дыхание, раздающиеся за спиной, постепенно дают понять: планы нужно менять, чтобы не превратить развлечение в пытку. Что ж, с балкона на восточной стороне тоже открывается недурной вид. Сейчас ночь, и небо ясно — а значит, под куполом звезд будут видны не только Чертоги снаружи, но и окрестные леса и равнины, и огни Валимара на горизонте... — Сюда, — кивает он на такую же невысокую дверь, расположенную на третьей по счету площадке. И теперь уже пропускает Моргота вперед. Просто для того, чтобы, незаметно притулившись сбоку, понаблюдать за его реакцией. И так и застывает изваянием, не в силах отвести взгляда. Потому что на лице Врага и Исказителя проступает искренний, чистейший, почти детский восторг. Он распахивает глаза, замерев на пороге. Потом делает резкий шаг вперед — как раз навстречу порыву ветра, что взметает его волосы. Зажмурившись, шумно втягивает полной грудью прохладный воздух; выдыхает, запрокинув голову — и, наконец, не в силах сдержать ликования, громко смеется. Мотает головой, будто норовистый конь, застоявшийся в деннике, снова шагает вперед, к самым перилам, опираясь на них скованными руками и почти перевешиваясь наружу. Снова дышит. Глубоко, жадно, самозабвенно. Как будто за двоих — пока Мандос тщетно пытается вспомнить, как и зачем нужно дышать. Пока ледяная, беспросветная тоска все глубже запускает в сердце Владыки душ свои ядовитые когти. Вот это живое, жаждущее, неукротимое, влюбленное в мир ревнивой, собственнической страстью, привязанное к нему более, чем какое-либо иное существо в Арде… должно быть навсегда с ним разлучено? Должно быть вышвырнуто в Пустоту без начала и конца, где нет ни искорки света, ни дуновения воздуха, ни слова, ни мысли извне; где разум, истощивший силы для созидания, неспособный угаснуть по собственной воле, будет вечно метаться, пожирая сам себя, воя от одиночества — но никто не услышит его агонии?.. О Эру Единый — как, зачем, почему?.. Не Ты ли сказал в прежние времена: «Невозможно сыграть тему, которая не брала бы начала во Мне»? За что же с такой жестокостью Ты караешь свое порождение, свое дитя, старшее и могущественнейшее из всех — виноватое лишь в том, что не смогло совладать с Тобой же данной великой жаждой творения?.. — Как пахнет, а! — Моргот оборачивается к спутнику с абсолютно счастливой улыбкой. — Цветет что-то… Я и не знал, что у тебя тут тоже есть растения. Ничего такого не видел в прошлый раз. Думал, здесь только гранит и мрамор, одна сплошная большая гробница — и всё. — Думал?.. — отзывается Мандос рассеянно. И тоже подходит к перилам, останавливаясь рядом с ним, кладя ладони на холодный камень. — Зачем же ты так. Рискованное дело, надорваться можно с непривычки. — А еще я думал, — Моргот то ли не слышит издевки, то ли упрямо перечит ей, — что ты скучный. Бродишь тут среди своих покойников, пророчества изрекаешь, и больше ничего тебе не интересно. Знал бы раньше, какой ты на самом деле… Он замолкает, с усмешкой подняв взгляд к звездам. Мандос ждёт продолжения — и не дожидается. Сдержав подпрыгнувшее к горлу сердце, интересуется подчеркнуто безразличным тоном, не глядя на собеседника: — И что было бы? — Утащил бы тебя с собой вместо Майрона, — твердо заявляет Моргот, снова усмехается, и совершенно непонятно, шутит он или нет. — Нашел бы способ. Только представь, сколько всего мы бы там наворотили вдвоем! С моей армией, с твоими прозрениями… — Прозрения — дар Эру, — кривится Мандос. Весь этот разговор начинает становиться настолько нелепым, что даже делается легче на душе. Боль, гнев, страх, давящее чувство обречённости разжимают свои черные объятия, дают сделать глоток воздуха — здесь и сейчас. — Их невозможно использовать против Его же замысла. — Ага, значит по поводу остальных пунктов возражений не имеется, — кивает Моргот серьезно. — Так и знал. Не выдержав, он тут же фыркает со смеху. Мандос старательно смотрит вдаль, чуть склоняет голову — чтобы за краем покрывала не было видно, что уголок его рта тоже против воли ползет вверх. Они говорят до самого рассвета. До тех пор, пока небосвод за дальними, не различимыми отсюда вершинами Пелори не начинает наливаться розовым, пока звезды не прячутся, заблаговременно уступая место дневному светилу. — Пора, — почти беззвучно произносит Мандос. Моргот кивает. Бросив последний взгляд на прозрачные облака у горизонта, первым направляется к двери. И весь обратный путь они вновь проделывают в молчании. Когда скоба, соединяющая цепь наручников с полом, опускается и в замке поворачивается ключ, Моргот вздыхает. Негромко, но Мандосу от неожиданности кажется — почти оглушительно. Он поднимает взгляд, ожидая прочесть в ответном взгляде укор, готовясь услышать сетования на коварство Валар и несправедливость жизни. А Моргот улыбается краем губ. И говорит: — Спасибо. Их лица — на расстоянии не больше локтя. И нет ни единой, ни малейшей возможности скрыть дрожь, пробежавшую по телу. И то, как сорвалось дыхание, как горько искривились сжатые в тонкую линию губы. — Не надо, — выдыхает Мандос в ответ. — Ты не знаешь, кого благодаришь... и за что. Он покидает зал, не прощаясь. А вечером приходит весть от Манвэ. Суд состоится через три дня.