Во многих знаниях

В пределах Амана расстояния не имеют значения. Любой Вала или майа способен переместиться в любое из обжитых мест пространства, окольцованного горами Пелори, в одно мгновение — и потому в течение всего лишь одного дня может утром стоять у престола Манвэ на вершине Таникветиля, днем побывать в кузнице Аулэ на юго-востоке, а вечер встретить в манящих отдыхом садах Лориэна. И, конечно, он способен переносить с собой что-то: собственное материальное тело, различные предметы. Или кого-то. Намо Мандос — хранитель Чертогов Ожидания, а не конвоир. Так рассуждает он, и так говорит, передавая Тулкасу ключи от темницы Моргота. Пусть он и его майар — такие же крепкие и выносливые, не задающиеся лишними вопросами — делают свое дело. Самому же Мандосу требуется покой. Он должен сохранять ясный рассудок, ведь ему на грядущем собрании отведена ответственная роль. По важности — следующая после самого Короля Королей. И Мандос должен вспомнить, кто он такой. Проще всего сделать это вблизи других Валар, решает он. И отчасти оказывается прав. Стоит ему явиться в Круг — где уже ожидают и источающая величие и свет царственная чета, и Владыка вод с его невозмутимой мудростью, и улыбчивая Дарительница плодов в своем цветущем одеянии, и отважный Верховный охотник, и другие — как воля его крепнет. Он здесь, чтобы свершилось то, что должно — напоминает он себе. Чтобы замысел Эру, открытый каждому из них по мере их понимания, был собран из частей, и заново осознан, и исполнился надлежащим путем. Намо Мандос занимает свое место по левую руку от Манвэ Сулимо. Он снова — Провидящий, тот, чье слово имеет наибольший вес, но никогда не раздается раньше времени. Снова — беспристрастный и зоркий Судья, выносящий вердикт не по зову беспокойного, склонного к заблуждениям сердца, но лишь по велению разума. Способный сделать вывод из правдивого знания о том, что было, есть и будет. Но во многих знаниях — многие печали. И теперь Намо Мандос понимает, о чём эта фраза. Понимает, как никто иной. Один за другим заполняются стоящие кругом троны. Валар приветствуют друг друга Безмолвной речью: для большинства она привычнее разговоров вслух, другие же не хотят нарушать торжественного молчания, царящего в Кольце Судьбы. Пока не появляется в его центре обладатель последнего оставшегося пустым сиденья — вместе с закованным в цепи виновником этого торжества. Тулкас подталкивает Моргота в спину, и жест выходит вовсе не символическим: пошатнувшись, сделав пару вынужденных тяжелых шагов вперед, подсудимый едва не оказывается вновь на коленях у подножия трона Манвэ. Но все же удерживается на ногах. Выпрямляется, расправляет плечи. И обводит сидящих перед ним взглядом, полным спокойного, горделивого достоинства. Мандос отчетливо видит, что на его лице взгляд Моргота задерживается на пару мгновений дольше, чем на остальных. Но не может разгадать выражения, промелькнувшего в его глазах. — Сядь, Тулкас, — кивает Манвэ на пустующий трон. Тот колеблется, с подозрением поглядывая на пленника. Но ослушаться королевского приказа все же не решается, и отходит на свое место. Моргот остается в центре Круга один. — Приветствую тебя, брат мой, — раздается его голос, такой же ровный и спокойный, как и выражение лица. Как будто это и не суд вовсе, а лишь милая родственная встреча в непринужденной обстановке. — И вас, почтенные Силы. Вижу, что вы, лишив меня способности производить и воспринимать Безмолвную речь, тем не менее ради меня решили сегодня общаться между собой речью устной — крайне любезно с вашей стороны. Все это так знакомо. Эта неуловимая полуулыбка, эти речи, безукоризненно учтивые по форме, но таящие ехидство в своем содержании. Все уже было, и вовсе не так давно… но история, замыкаясь в кольцо, превращается в злой фарс, в пародию на самоё себя. Сегодня Моргот не надеется никого обмануть. Сегодня он просто получает удовольствие от спектакля, самим собой разыгранного для себя же — от этой фальшивой учтивости, от искажения самих понятий смирения, благонравия, раскаяния. — Ты, кто был замыслен Творцом как мой брат, — отвечает ему Манвэ размеренно, — ты, имевший Его благоволение и великие Его дары, выбрал отвернуться от Него, и упорствовать в своей гордыне. Отрекшись от изначального замысла, отрекся ты и от братских уз, и не братом своим я назову тебя теперь, а Черным врагом мира. И не услышишь ты ответного приветствия ни от меня, ни от кого-то еще в этом кругу — ибо привечать зло означает склониться ко злу, а цель наша в противоположном. Сегодня мы здесь, чтобы решить твою судьбу. — Разве не одному Эру, Единому Отцу Всего, ведома судьба Его старших творений? — замечает Моргот с мягкой улыбкой, чуть склонив голову к плечу. — Разве могут Валар определять судьбы равных себе? Разве сказать об этом — не то же самое, что предположить, будто драгоценности, вышедшие из-под руки ювелира, должны решать сами о себе подобных: какой камень будет вправлен в корону монарха, какой станет храмовой святыней, а какой — украшением блудницы?.. — Только не тогда, — раздается из-за его спины зычный голос Тулкаса, — когда драгоценным самоцветом прикидывается катышек навоза! Тишина в Круге приходит в некоторое смятение: кто-то хмыкает, кто-то негромко бормочет себе под нос. Манвэ поднимает ладонь, останавливая волнение: — Астальдо резок в словах и несправедлив в отношении изначальной природы творения Эру… но в одном он прав. Моргот Бауглир нам не ровня. Силу, данную ему для созидания, он растратил на разрушение и осквернение. Оттого не приумножалась она со дня сотворения Арды, как могло бы расти и приносить плоды вложенное в землю семя — а лишь истощалась, пока не пришла к виду нынешнему, ничтожному и постыдному. Что же до знания судеб… пусть не смутят вас обвинения в кощунстве против Всевышнего от того, кто сам кощунствовал и святотатствовал на протяжении веков. Ведь не хуже меня знает каждый из вас: замысел о судьбах Эа был воплощен через вас же, и каждому из вас известно о мире ровно столько, сколько сам Эру пожелал вам открыть. Вы вольны судить обо всем, что в нем происходит, до тех пор, пока суждения ваши исходят из понимания Изначальной Музыки, а не из своевольного искажения ее смысла. Моргот Бауглир и все его деяния — суть одна из частей этого мира. Мира, данного нам на хранение и мудрое управление. А значит, именно нам решать, как относиться к этой части и как распорядиться ей. Посему я дам право голоса каждому, кто желает высказаться. Но прежде разделю вопрос, что стоит перед нами сегодня, на две части. Сперва я хочу услышать — кто есть Моргот для вас. Что нес он в мир, в чем его преступление против замысла, и какие беды оно принесло. Говорите же по одному. Йаванна Кементари, ты просишь первой — первым будет твое слово. Йаванна говорит долго и горячо. О выжженных пустынях, в которые превратил Моргот свои владения; об уродливых смертоносных чудовищах, которыми стали созданные ею животные; и конечно, о Древах. Ее глаза сверкают гневом, пышные каштановые кудри колышутся, когда она подается вперед, вскидывая руку в обличительном жесте. Ей вторит Оромэ, что встречался с чудовищами Моргота лицом к лицу. Но не о животных сокрушается он, а об разумных существах, появление которых на свет поприветствовал под звездами. О страхе, с которым бежали они от посланца Валар, и о гнусной лжи, что породила этот страх. О другой лжи, более расчетливой и искусной, и оттого более отвратительной — что распространял тогдашний Мелькор уже в Амане, прикрываясь личиной благодетельной заботы о нолдор. Которая оттолкнула эльдар от их наставников, которая расколола дом Финвэ и привела к кровавым распрям после того, как похищение Сильмариллов вызвало мятеж и исход нолдор в Средиземье. Не одно лишь похищение Сильмариллов, добавляет Варда. Кровь, что осталась на камнях Форменоса, взывала к мести — кровь Финвэ, ставшего жертвой одного из причисляемых в то время к Валар. Немыслимое предательство со стороны тех, кто был назван покровителями и защитниками Детей Эру… и далеко не первое. Ведь всадники, о которых говорил Оромэ, были посланы не только запугать эльфов, но и доставить в Утумно предмет для чудовищных опытов. По сей день часть той искры, что Единый Отец самолично вложил в дух и плоть народа эльдар, томится внутри безобразных оболочек тупоумных, злобных существ, что составили армию севера. На этом моменте Моргот пытается возразить. Он говорит, что припоминать сейчас грехи давно минувших дней несправедливо: ведь за них он уже понес наказание в виде трехсотлетнего заключения. Манвэ прерывает его. Если Моргот, говорит он, до сих пор считает тот срок, что довелось ему провести в одиночестве, не шансом на исправление своей жизни, а карой и местью со стороны Валар — это ли не истинное свидетельство его окончательного падения во зло? Жестокий видит жестокость во всем. Тогда как сейчас речь идет не о том, как покарать преступления — а лишь о том, как описать и осмыслить их. И голосу зла надлежит молчать в это время, ведь слово его о себе самом не будет правдивым. Вступает Аулэ. Он сдержанно, рассудительно замечает, что и без событий эпохи Древ на счету Моргота злодеяний предостаточно. Вспомните, говорит он, о судьбе второй ветви Детей Эру, что попали в сети гнуснейшей лжи, едва появившись на свет. Что обманом и страхом принуждены были отвергнуть Илуватара, презирать Его наставления, убивать и мучить себе подобных, бесконечно множа скорбь в и без того искаженном мире. И до сей поры целые племена их не знают иного властелина, нежели тот, кого они называют Великим Единым — ибо не у каждого достает отваги и твердости духа, чтобы уйти в неизвестность от заповеданного отцами, дедами и прадедами. Обман Моргота, добавляет он после паузы, коварен и силен, и нет смысла винить простодушных, не знавших зла людей за подчинение ему — если даже иные майар сдавались ему и переходили на его сторону. И не только в предначальную эпоху, когда, завороженные мощью духа Мелькора, они могли не ведать, что творят — но и в те времена, когда тьма его помыслов и деяний уже была видна в воплощенном мире. Аулэ негромко вздыхает: будто винит себя за то, что произошло с Майроном. За то, что не сумел удержать, наставить на верный путь, отвратить от беды. Моргот выслушивает обвинения — теперь уже молча, словно и впрямь повинуясь слову Манвэ. Только следит за говорящими внимательным взглядом, и порой с глухим лязгом кандалов переступает с ноги на ногу. Ему же больно стоять вот так, отстраненно думает Мандос. Без опоры, без возможности перенести вес тела и висящего на нем металла с покалеченной ноги. Возникает странное ощущение: будто все, что происходит сейчас в этом Кругу — иллюзия. Просто аляповатая картинка, небрежно намалёванная поверх реальности. Будто мудрые и всевидящие Силы видят что-то поверхностное, подобное мелкой зыби на воде — а по-настоящему важные вещи так и остаются незримыми и невысказанными. Непонятными ни для кого. Включая, разумеется и самого Мандоса. — Что же, — заключает Манвэ, когда смолкают слова последнего из обличителей. — Теперь нам видна во всей полноте картина падения того, кто некогда был старшим и сильнейшим из нас. Теперь зло, что посеял он в мире, вынесено на всеобщее обозрение, на яркий свет. И в этом свете каждая рана на теле Арды ясно различима, и природу ее постигнуть не составляет труда. Взгляните же на деяния Моргота Бауглира — и ответьте на вопрос: что надлежит сделать нам сейчас? Можем ли мы допустить, чтобы хоть в самой малой степени продолжалось его воздействие на этот мир? Если можем, то как отделить воздействие малое от большого? Если не можем, то как положить этому конец? Как прервать его связь с миром полностью и навсегда? Вот оно, самое подходящее время, чтобы начать волноваться. Чтобы вслушиваться в чужие слова, подаваться невольно вперед, и стискивать зубы, чтобы не выдать своего трепета — и ждать с замиранием сердца, что скажет один, второй, третий из ораторов. Вдруг предвидение не сбудется? Вдруг чье-то слово в защиту окажется сильнее — изменит, смягчит, отсрочит общий вердикт?.. Так стало бы, будь кто угодно другой на месте Мандоса. Но Мандос не умеет надеяться. Он просто знает. Знает, что постановят Валар. И знает с точностью до слова, что ему самому предначертано произнести. Обсуждение на сей раз становится хоть и более бурным — но в разы более коротким. Нет никаких оснований сомневаться в правоте говорящих: веры Морготу Бауглиру больше не может быть. Допустить его вновь до мира, даровать свободу в нем — хоть сейчас, хоть через тысячи лет — немыслимо. А содержать в темнице до конца времен — слишком опасно. Любые стены могут быть разрушены, хоть изнутри, хоть снаружи. Любая стража может быть обманута, околдована, убита. Тогда ярость и злоба Моргота — что не утихнут, а лишь накалятся до предела за время заточения — обрушатся огненным смерчем на всех, кто попадется на пути. Само существо Арды он сделает своим оружием, ведь сила, рассеянная в ней, равна мощи величайшего из Айнур. Удерживать Моргота в Арде, чтобы сохранить ее покой — все равно что, спасая дом от грабителей, прятать ключ в скважине замка. Мандос наблюдает за подсудимым. И в который раз поражается тому, насколько живое, выразительное у него лицо. Тончайшие оттенки эмоций — на фоне прежнего показного смирения — перетекают друг в друга: красивые черты складываются то в самодовольную полуулыбку, то в выражение усталого безразличия, то почти в откровенно глумливую ухмылку. Мандос даже не замечает, кто первым начинает говорить о Пустоте. Кажется, Ульмо. Ему возражают: нет способов преодолеть Илурамбар, Стены мира, отделяющие Мир сущего от Изначальной Тьмы, что лежит за его пределами. Ни одно живое существо не может быть удалено из Эа без воли Илуватара — так гласят Его заветы. Взгляды обращаются к Манвэ. А в лице Моргота впервые проступает еще пока что тщательно скрываемая тревога. — Скажи, о Старший Король — тот, кто стоит ближе всех в Арде к Творцу, кто слышит Его волю яснее других, — есть ли способ испросить Его позволения на то, о чем шла речь сейчас? — голос Владыки вод звучит негромко, но проникает в самое существо любого, кто его слышит. — Ибо не жажда мести движет нами, но стремление уберечь Его Детей и их дом. Я пронизываю Арду насквозь подземными водами, омываю Окружным морем, дождем выпадаю над ней, бесчисленным множеством рек и ручейков прорезаю ее поверхность — я видел ее всю. Я не знаю места в ней, что было бы безопасно для пленения Черного врага мира. — Брось, Ульмо, — внезапно снова подает голос Моргот, и теперь его слова звучат со смесью раздражения и страха, — Неужели ты и вправду считаешь, что Единый Отец Всего станет самолично вмешиваться в судьбу моей скромной персоны? Беспокоить его подобными вопросами — не находишь ли ты, что это попросту бестактно?.. — А не ты ли всего лишь часом ранее говорил, что принять правильное решение нам не под силу, и что твоя судьба должна быть передана в руки Творца? — фыркает Йаванна. — Лучше уж и впрямь помолчи, если не можешь договориться даже сам с собой. И дай, наконец, сказать слово Манвэ. Манвэ едва заметно кивает ей. И произносит в воцарившейся тишине: — Благодарю тебя, Король морей, чья мудрость так же глубока, как темный океан под корнями Арды. Я непременно воспользовался бы твоим советом и воззвал к Эру с просьбой открыть Его замысел… но в этом нет нужды. Ибо прозрение пришло ко мне ровно три дня назад: в тот самый миг я созвал вас всех, чтобы вы помогли мне верно истолковать его. И теперь я уверен в том, что понял все правильно. Эру Илуватар дозволяет нам разомкнуть границы Эа. Изгнание Моргота Бауглира из пределов Мира сущего угодно Единому Отцу. Вновь наступает оживление. Валар и Валиэр переглядываются, переговариваются, одобрительно поглядывают на Манвэ, неприязненно — на Моргота. — Да это же прость чушь! — голос последнего перекрывает всеобщий шум. Голос, что звенит от напряжения; в котором больше не остается места для учтивости, даже для пародии на нее. — Этого не может быть! Как же ваше великое милосердие, как же вера в добро?.. Как вы можете отказывать заблудшей душе в последнем шансе искупить свои грехи? Это ошибка, Манвэ, ты что-то понял неправильно — Эру не мог позволить тебе поступить так! — Ошибка это или нет, станет ясно сейчас. Среди нас есть тот, кто видит будущее так же ясно, как мы все — твое темное прошлое, — ответствует Манвэ. И медленным, величавым жестом оборачивается влево. Вот и всё. — О Верховный судья Арды, знающий о судьбах мира более нас всех. Открой нам: даровано ли тебе предвидение того, что ожидает Врага за пределами этого Круга? — Да, мой король, — голос у Намо Мандоса совсем не дрожит, а лицо еще более бесстрастно, чем обычно. Он смотрит в глаза Манвэ прямо и холодно. — Более ясное, чем ты можешь себе представить. — Тогда говори. И да случится по твоему слову, ибо слово это — закон, положенный нам Эру Единым. Мандос сдержанно кивает. Оборачивается к центру Круга. И лишь на мгновение встречается взглядом с Морготом, прежде чем опустить глаза. Ему приходится взять паузу, чтобы вернуть себе дар речи — так жестоко ранит этот взгляд. В нем страх — не переходящий покуда в панику лишь оттого, что Моргот запрещает себе до конца верить в происходящее, — и растерянность, и гнев… и доверие, и безмерная, пронзительная надежда. «Скажи, что это неправда! Что все они ошибаются, что всё не так…» — Моргот Бауглир, — произносит Мандос ровно. — Именем Верховного короля Арды Манвэ Сулимо, за преступления против замысла Эру Илуватара и существ, населяющих сотворенный по Его воле мир, и в воспрепятствование большему злу, могущему проистечь от твоих деяний — ты приговариваешься к изгнанию за пределы Эа, в Изначальную и Вечную Тьму Авакума. Ты будешь перенесен в нее сразу же, едва будут закончены приготовления к тому. До конца времен ты будешь пребывать в ней в виде бесплотного духа. Дух же — ибо не смог бы он найти выход из связавшей его материи, даже если бы ты сам пожелал этого — будет отделен от тела принудительно: посредством казни. Он сглатывает удушающий ком в горле и добавляет с той же безучастной отчетливостью: — Через повешение. Наступает тишина. А следом ее разрывает оглушительный, полный ярости рёв. По Кругу прокатывается взволнованный вздох, кто-то из Валиэр вскрикивает. Моргот порывается броситься вперёд — но прежде, чем тяжёлые оковы дают ему сделать хоть шаг, возле него вновь оказывается Тулкас. Наступает на кандалы, наваливается на плечи — и вновь повергает на колени, удерживает, одной рукой ухватившись за витки цепи, другой намотав на кулак волосы. Моргот рвётся, обезумевшим взглядом мечется по сторонам, изрыгает бессвязные проклятия — кажется, будто с каждым его выкриком над Кольцом Судьбы сгущается темная мгла, будто сама земля Амана вздрагивает под ногами. Единственное желание Мандоса сейчас — ослепнуть и оглохнуть навеки. Но он заставляет себя смотреть. Как будто, приняв в себя чужую боль, он может ее разделить, уменьшить. Смотри, Намо, смотри, не отворачивайся. Вот для чего ты был призван в этот мир. Вот так выглядит справедливость, которой тебе суждено служить — так возрадуйся, ибо она восторжествовала. Преисполнись счастья от воплощенного в жизнь предназначения, от выполненного долга перед Ардой и Творцом. Зло будет повержено, истреблено. Зло больше не коснется ничего из того, что дорого сердцу пресветлых Валар. Смотри, они вздыхают с облегчением, глядят на тебя с улыбкой. Сам Король Королей благосклонно кивает тебе — и делает жест Тулкасу, что переносится обратно в Чертоги вместе с беснующимся пленником. Вот теперь ему точно понадобится помощь всех его майар, чтобы вновь заковать Врага в темнице. Мандос вспоминает, как тот протягивал руки — доверчиво, добровольно возвращая данную взаймы свободу. И наконец-то закрывает глаза, ощущая навалившуюся вдруг смертельную усталость. Не помогает. Перед внутренним взглядом все еще мерцает видение: глядящие прямо в душу глаза, спокойная и теплая улыбка. А в памяти звучит тихое «спасибо».