Обращение по серпантину

– Мерзкая тварь! – так кричали все. – Краснокожее отродье! Убийца! Индианка гордо смотрела поверх их голов, не обращая внимания на крики и тычки. Она была светлокожей и золотоволосой – значит, ее мать когда-то похитили индейцы. И хотя в ней было больше от белых людей, чем от индейцев, осанка и невозмутимость выдавали, что кровь в ней течет такая же вольная, как у исконных обитателей этих земель. – Эти звери снимают скальпы с наших братьев! – орали вокруг. – Зачем вы ее притащили? Вздерните ее, и дело с концом! Индианка закричала только раз – когда с ее шеи сорвали амулеты и украшения. Она схватилась за горло, словно ощутив себя беззащитной и голой. Собственно, одежды на ней почти не было, лишь набедренная повязка, но никто из мужчин не возжелал ее. Слишком сильна была память о недавней резне в Истерленде. Даниэла всегда восхищалась индейцами. В лагере считали, что это ее причуда, и снисходительно посмеивались над ней. Может, кому-то другому и запретили бы высказывать дерзкие идеи, но не той, чей отец своим превосходным владением ружьем завоевал уважение остальных поселенцев. Даниэле было интересно. Она прокралась к хижине, где держали индианку, и заглянула через частые прутья. Девушка лежала в углу, свернувшись клубочком. – Эй! – шепнула Даниэла, задыхаясь от собственной смелости. Индианка встала на четвереньки и приблизилась к стене хижины. У Даниэлы зашлось сердце от звериной грации девушки. – У тебя золотые волосы, – произнесла она то, что не давало ей покоя. – Даже у меня темные. А у тебя – золотые. Индианка молча смотрела на нее сквозь прутья. У нее были синие глаза, в которых отражалось не лицо Даниэлы, а зеленые луга, непотревоженные захватчиками леса, быстрые и шумные реки, напоенный свободой воздух. Даниэла вздохнула. Она ненавидела сидеть взаперти, но именно это ей и приходилось делать. Она маялась от тоски, ей нельзя было даже выйти за ограду – жители лагеря опасались нападения индейцев. Даниэла просунула пальцы через прутья, и индианка дотронулась до ее ладони. Ее рука была мягкой и нежной, подушечки пальцев погладили кожу, и лицо Даниэлы запылало от чего-то неведомого ей. – Хочешь, я помогу тебе сбежать? – прошептала она. Индианка все так же держала ее ладонь, и Даниэла замерла, глядя на девушку. Совсем скоро та будет мчаться наперегонки с ветром, ее волосы будут сверкать под солнечными лучами, а загорелые ноги мелькать в густой траве… Даниэле остро захотелось почувствовать единение с природой, стать одной из вольного и прекрасного народа. Она принесла индианке платье и просунула его через прутья. Девушка, сразу догадавшись, что от нее требуется, облачилась в него, сняла с руки ремешок и стянула волосы. Так же быстро она съела еду, которую передала ей Даниэла. Подрезать ножом прутья оказалось очень просто. Когда индианка собралась скользнуть к ограде, а затем по направлению к своим вольным угодьям, Даниэла схватила ее за запястье. – Возьми меня с собой, – попросила она. – Я хочу уйти отсюда. Индианка несколько секунд всматривалась в ее лицо. К щекам Даниэлы прилил жар, устремившийся в низ живота. Индианка коснулась ее плеча и поманила за собой. Они быстро прошли мимо поселенцев. Никто не обращал внимания на двух девушек в скромных платьях. И только у ограды, когда индианка ловко вскарабкалась наверх и протянула Даниэле руку, их увидели, и сразу же раздались крики. Индианка могла бы убежать, если бы не задержалась помочь Даниэле перебраться через ограду. Та запуталась в платье, зацепилась за забор, вскрикнула и повисла, сглатывая градом покатившиеся слезы. Потом ее сняли. Отец долго ругался, индианку же вздернули на высоком дереве. Даниэлу никто не заставлял смотреть, но она не ушла к себе. Ее мечта о вольной жизни качалась на ветке вместе с повешенной девушкой. Вроде индейцы верят в перерождение душ. Быть может, они встретятся в другой жизни.