Он её просто любит

***

      Дан хватает первые попавшиеся под руку вещи и выходит из квартиры, в последний раз в исступлении взглянув на девочек. До него слабо доходит, что он сделал. Но сильнейший жар ужаса окутывает его лицо, туманя изображение перед глазами. Он не думал, что подобное когда-то случится с ним. С кем угодно, но только не с ним. Он всегда был противником любого вида агрессии. Особенно к женщине. В детстве практически не дрался, ему всегда хватало силы слова. Презирал мужчин, которые просто повышали голос на женщин. Сам жил по таким принципам. Тот, кто ударил женщину, навсегда убил в себе мужчину, — говорил его отец. Разменивает пролёт за пролетом, почему-то думает о маме. В минуты, когда жизнь стремительно летит с петель, он вспоминает её глаза и тёплые руки. «Дан, любимый, всё будет хорошо», — твердила она, целуя его в макушку. Но в этой ситуации даже она не нашла бы ему оправдания. Пустой двор. Фонари, клены. Ему некуда идти. Хочется услышать звук старой плёнки и голос режиссёра — снято. Ему хочется проснуться. Но фантомные ощущения её кожи под подушечками пальцев кричат о том, что это реальность. И он в этой жизни приметил на себя новую роль — домашнего насильника. Для этого звания не нужна выслуга лет и опыт. Оно даётся сразу и остаётся мерзким клеймом на всю последующую жизнь. Его, её и их дочки. Слишком задели слова про плохого отца. Слишком болезненной оказалась угроза, что она лишит его дочери. Слишком больно стало от несправедливости. Но Слишком сильно он сжимал шею хрупкой девушки, матери его ребёнка и некогда любимой. Слишком много боли и ужаса принёс двум любимым девочкам, которые вряд ли когда-то смогут забыть этот день. Этому просто нет оправдания. Пытается прокрутить в голове тот разговор, понять, что именно произошло с ним, что вызвало такую животную агрессию… Не может вспомнить ничего. Мужское сердце разрывается, сдавливая грудную клетку. Он в первый раз осознаёт, что это не фигуральное выражение. В ушах мучительный крик маленькой дочки, а перед глазами бледное бездыханное лицо Тины. Он смог причинить ей боль. Дан снова и снова вспоминает те минуты. Пальцы по памяти вспоминают движения. Ему страшно от одной мысли, чем это могло закончиться. Не понимает, почему она не сопротивлялась, почему так легко сдалась, даже не попробовав вырваться. Рассудок ему вернул крик дочери, но у Тины ведь тоже были силы. Что заставило её даже не попытаться помешать? Как он теперь посмотрит ей в глаза и скажет это глупое ничего не значащее прости? Мост. Вода. Как тянет. Но как глупо и несправедливо по отношению к ним. Нет.

***

—Мама, мама, мамочка! — Женя сидит рядом с лежащей на полу матерью и водит холодными ладонями по её щекам. —Всё хорошо, Женечка, не переживай, я чуть-чуть полежу, мне станет лучше, — пытается улыбаться Тина. Ей уже не больно. Больно только от того, что всё это видела их дочь. —Мамочка, пожалуйста, не уходи от меня, не бросай, — умоляет девочка. —Ну куда я от тебя уйду, Женечка? — Тина понимает, что нужно срочно приходить в себя. Маленькая просто не выдержит. —Мама, я никогда больше не буду прогуливать уроки и плохо заниматься, не буду разбрасывать игрушки и ныть по утрам, только, пожалуйста… дыши. Повторяй за мной, вдох-выдох. Совсем ещё наивная и глупенькая. Не понимает механизмы. К сожалению, все не так просто и никакие обещания здесь не помогут. —Доченька, маленькая моя, ну что ты говоришь… это всё такие глупости, — приподнимается и прижимает дочку к себе, чувствуя, что в её руках она хотя бы немножко расслабляется, — Слышишь, прости меня. Я очень люблю тебя. И не за что-то, а просто так, потому что ты есть, за то, что ты выбрала именно нас… с папой. —Мам, я тоже люблю тебя. А по поводу Алёны не переживай, папа не любит её так, как тебя. Я видела, он смотрит по-другому и голос у него другой. Он нас любит, я знаю, — хрипит девочка. Она, правда, знает. —Принеси мне водички, — просит Тина, чувствуя сильное першение в горле. Слишком больно слышать о таком из уст дочери. —Да, конечно, — девочка возвращается через минуту со стаканом воды. Пока наливала воду, обожгла кипятком пальцы, но молчит, стерпит, — может, в скорую позвонить? Ты очень бледная, мама. —Нет, Жень, а вот Пашке позвони, пусть нас поскорее заберёт отсюда.

***

Через полчаса приехал Паша. Сначала он удивился столь позднему звонку, но по голосу крестницы понял, что в горе семейства Кароль Балан точно не всё в порядке. Неужели опять устроили дележку дочки? —Паша, — Женя открывает ему дверь и сразу попадает в тёплые объятия одного из самых близких людей в её жизни. —Привет балетным, что там твои родители опять натворили? — с улыбкой спрашивает Паша. Он ещё даже не представляет, что может ему рассказать шестилетний ребёнок. —Папа маму… Они говорили, а потом… —Эй, малыш, ты чего? — такую смесь ужаса, страха, вины он видел на ребёнке впервые, хотя изучал её мимику и эмоции с первых дней её жизни, — я конфет твоих любимых взял, беги на кухню, я с мамой поговорю.

***

—Тин, что у вас случилось? — еле узнаёт в трясущейся женщине подругу. Глаза — высохшее море. Насколько же сильной была буря... —Тебе Женя что-то рассказала? — пытается говорить спокойно, но голос предательски срывается. Не представляет, как рассказать о произошедшем. —Нет, вы её так запугали, что она ни слова вытянуть из себя не смогла. —Ничего не случилось… — ей хочется защитить от правды себя, дочку и даже Дана. Они стали свидетелями слишком жестоких событий. Не хочет переносить эту боль ещё и на Пашу. С ней очень тяжело жить. —Тин, что я из тебя тяну? Когда ничего не случается, твои глаза так болезненно не бегают. Молча убирает руку от горла. Контрольный. —Я ему сказала, что заберу дочь. —И это при Жене было? — Паша в первый раз не знает, что сказать, смотрит на кровавые подтеки на её шеи и молчит. Хотя в любой, даже сложной ситуации, у него получается шутить. Чтобы Балан поднял руку? Этого не может быть. Что, блять, здесь творилось. —Она разжала его руки. Если бы не… —Вы худшие родители, ты слышишь? — кричит Паша, пугаясь за обеих, —Представляешь, сколько нужно работать с дочкой, чтобы она хотя бы постаралась это забыть. Тине нечего ответить, она согласна. Паша садится напротив, и несколько минут смотрит на неё. Тина до сих пор прерывисто дышит, а на шее наливаются красным отпечатки пальцев Дана. —Ты как вообще? Может тебя врачу показать. —Нормально, отойду. —Тин, это ту мач. Я постараюсь поговорить с Женькой, если все будет плохо, я повезу её к специалистам… Возможно, изолирую от вас обоих. Тина, и я не шучу. Вы с Баланом доигрались. До Паши только сейчас доходит понимание произошедшего. Ему самому хочется придушить горе-мать, а заодно и Балана. Балана в первую очередь. Тина смотрит на друга, на лице ни одной эмоции. Ей слишком больно. И, кажется, она даже не осознаёт серьёзности Пашкиных угроз. Поступить ещё жёстче и лишить её возможности видеться с дочкой, судьба уже просто не может. Конечная. Проваливается в сон ещё в машине. Очень надеется, что Паша поможет её Жене. У самой Тины сил больше нет. Орлов смазывает её шею заживляющим кремом и оставляет в спальне набираться сил. Просит домработницу остаться с ней и проследить за состоянием. Не хватало ещё последствий. Женьку ведёт на кухню. Отпаивает тёплым молоком с печеньем. В её семье по-прежнему есть молоко и печенье. Только печенье полностью размокло и провалилось в молоко. Его не успели вовремя достать. И пить это уже невозможно. —Кушай, Женечка, — просит Паша, хочет хотя бы так напитать маленького человечка силами. —Паш, скажи, — прижимает к себе панду, — я была желанным ребёнком для родителей? Орлов сжимает в руках ручку кружки. Не понимает, почему в голове шестилетнего ребёнка вообще способен появиться такой вопрос. Видимо, состояние постоянной боли передалось по наследству. —Женёк, ты больше, чем желанный просто ребёнок. Ты их самая заветная мечта, — Паша закрывает глаза, в голове слишком счастливые воспоминания: кричащая Кароль с тестом в руках, Балан плачущий на УЗИ, бабушки, приезжающих с огромными коробками детских вещей для слишком долгожданной внучки. Кажется, совсем недавно в их семье было счастье. —Тина мечтала о тебе долгие годы, постоянно посылая мечту в космос. Дан всю жизнь искал ту, которая подарит ему ребёнка. Когда ты родилась, оба не могли надышаться тобой. Они и сейчас тебя безумно любят. Только… —Только выходит... плохо, — опускает голову Женя. Маленькой очень не хватает любви — вкусного прохладного молока и воздушного шоколадного печенья. Не по-отдельности. Паша не может подобрать слов. Не знал, что после такого жизненного опыта, ему может быть так больно. Разбивается на части, смотря в мокрые глаза ребёнка. —А папа с мамой до моего рождения любили друг друга? —Жень, если честно, они были самой искренней и счастливой парой, которую я встречал. —Я всё разрушила? Да? — смотрит из подлобья. Вполне логично. Но, маленькая, как тебе объяснить, что это не так. Девочка заходится своим кашлем. Они с рождения водят малышку по лучшим врачам, чтобы определить причину такого ужасного резко возникающего сухого кашля. Но все специалисты говорят одно и тоже — нервное, возможно, перерастет. Но как перерасти этот недуг в такой обстановке? —Нет, Жень. Счастье не имеет разрушительной силы. А ты наше счастье. —Папа не раз говорил маме, что с появлением меня, она стала невыносимой. —Так бывает, Жень. Мама просто тебя очень любит. Ещё твоё имя… Ты, наверное, знаешь… — не решается говорить с ней на эту тему, — Нельзя было так тебя называть. Слишком много страха за тебя появилось в её душе. Сработала защита, вскрылись старые раны. Она боялась на секунду оставить тебя в кроватке, впадала в истерику, когда кто-то брал тебя на руки, даже папа. Платила педиатру бешеные деньги, чтобы он жил в вашем доме и постоянно следил за тобой. Это называют, психическое расстройство, Жень... —Папа, не смог помочь ей справится? —Жень, твой папа делал всё возможное и невозможное. Но Тина очень серьёзно закрылась от него. Выгоняла. Он очень много вынес на своих плечах. Но её железобетонное — я не могу быть с тобой — не оставило ему шанса бороться за вас. Она всё решила за всех. —Разлюбила? —Она его любит до сих пор, но… Жень, я сам часто задаю себе вопрос, почему она не решила бороться за тебя вместе с ним. Возможно, её любовь к тебе лишила возможности слышать свои чувства к Дану. Паше слишком тяжело. Но он знает, Женьке тяжелее. Не может оставить её один на один с вопросами. Возможно, он сможет хотя бы немного ей помочь. —Я что-то делаю не так, как дочь? Паш, ты же умный, как я должна вести себя, чтобы они были счастливы? Пожалуйста, помоги, — хватает за руки, до мурашек пугая сороколетнего мужчину одним взглядом. —Ты самый чудесный ребёнок, которого я встречал. Тебе нужно просто жить и быть счастливой, — тепло улыбается и сжимает девочку в объятиях. Крепких-крепких. Молчат. Смотрят друг на другу. Как же она похожа на мать. И от отца много. Произведение искусства, а не ребёнок. Как же тебе будет трудно по жизни, девочка. —Что ждёт нас дальше, Паш? — прерывает тишину, кладя голову на плечо крестного. Он её герой. Он всегда появляется в самые нужные моменты и поддерживает её. Она не знает, что бы она делала без него. Зависимость от Орлова у них семейное. А Паша уже думает, что будет делать, когда у Женьки появится дочка. С тремя он точно не справиться, две уже максимально оттянули шею. —Я не могу знать, что решат твои родители. Но ты всегда будешь для них любимой дочкой. Главное, не суди их. У них могут быть любые отношения, как у женщины и мужчины. Но как мама и папа — они у тебя лучшие. Знаешь почему? — целует тёмную макушку, — потому что других у тебя нет, и не будет никогда. Не отворачивайся от папы. Он виноват. С любимыми так нельзя. Но я думаю, ему сейчас тоже больно, как тебе и маме. Просто он на другой стороне рва вашей общей боли. Но берег там ещё круче. —Я тоже так думаю, — девочка трёт кулаками мокрые глаза, — я верю, что он не хотел. Я знаю, что он нас любит.

***

Паша просыпается от шума. За стенкой во сне кричит Тина. В страхе шепчет что-то непонятное, но отчётливо произносит имя Дана. Паша до смерти боится за неё. —Просыпайся, родная. Я рядом, — хватает за руки и тянет к себе. —Паша… — просыпается в испарине и трусливо оглядывается вокруг. Страх. Страх. Страх. —Пойдём на кухню, выпьешь воды. —Как Женька? — тяжело дышит. —Спит, всё нормально. Много вопросов задавала, но она очень много понимает. Она справится, Тин. Только, пожалуйста, справься сама. —Отца не боится? —Нет, спокойно говорит. —Ну хорошо, — наливает воду в стакан и выпивает залпом. Как же тяжело. —Тин, что ты думаешь, — делает слишком большую паузу, — простишь? —Тут не о прощении речь. Простить — это внутренний акт осознание и принятие причинно-следственной связи, это не сложно. Вопрос в другом, как мы будем жить дальше? — Кароль резко поджимает губы. —Есть идеи? — осторожно спрашивает Паша, беря её за руку. Как же ей с ним повезло. —Я готова на всё, лишь бы Женьке было хорошо. —Даже жить, как ни в чем не бывало? —Паш, я тоже перед ними виновата. Шесть лет одной большой истерики без конца и края. Танцы на его нервной системе. И всего лишь один его срыв. Это даже не сопоставить. —Поднимать руку — это последнее дело… тем более мужчине, тем более на того, кто слабее. —Я тоже перед ними очень виновата. Если бы не мои чудовищные слова, он бы никогда так не поступил, — искренне хочет в это верить, — есть грань, и её нельзя переходить. Я могла оскорблять его, как мужчину, но не как отца. Это священное, то, что трогать нельзя. —Тин, я рад, что ты осознаешь свою вину, но это психология жертвы. Ни один человек, ни одно слово не заслуживает насилия, слышишь? —Тихо, Женю разбудишь. Я не из тех, кто судит человека по единому проступку. Оступился, наломал дров. Нельзя отворачивается. Каждый имеет права на второй шанс, но ты прав, никто не имеет права на третий. —Всё же, это слишком фатальная ошибка. —Мы обязательно поговорим и все обсудим. Хочу знать, к чему он пришёл. Тогда будет можно делать выводы. Но я готова простить, честно, он имеет права, он живой, — говорит и замирает. Ужасные мысли приходят им в головы одновременно. А предчувствие добивает.

***

—Я не переживу, если когда-то обижу тебя или нашу дочку. Мой главный страх — стать причиной ваших слез. Клянусь.