Он её просто любит

***

—Паш, — округляет глаза Тина и вцепляется в руку Орлова, — если он… —Подожди. Пожалуйста, не паникуй. —Но… — сердце певицы замирает в жгучем пронзающем чувстве горя. А в душе леденеет от плохого предчувствия. —Ты можешь ему позвонить, — пытается мыслить рационально. —Он оставил телефон дома, когда уходил. Я точно помню, — говорит, не отрывая взгляд от одной точки. Орлову приходится сильно дёрнуть её за руку, чтобы она очнулась. —Может Дан уже дома? — Паша сам переживает, но ради Тины пытается казаться невозмутимым. Знает, если и он впадет в панику, она точно не выдержит. Гудки. Тихо. Сильнейший вдох и новый приступ истерики. Настолько частый и сильный стресс не способна вынести даже стальная Тина Кароль. Её не хватает. Ощущает, что ещё минута этой убивающей неизвестности, и сознание и здравый рассудок могут с ней попрощаться. —Тин, пожалуйста, только без истерики. Сядь и подумай, куда он мог пойти в шаговой доступности от квартиры, где более-менее не людно. —Только если набережная, — отвечает Тина и вздрагивет. Нет. Они любили гулять по ней и часами смотреть на воду. Он там говорил ей о любви. Обещал подарить ей счастье всего мира. Но подарил только дочь, точь-в-точь похожую на себя, но оказалось, что это намного больше. —Набережная, так набережная. Едем. Не реви, слышишь? —Не реви? Это ты со своей психологией жертвы, «такое нельзя прощать«, «он виноват» … Его жизнь сейчас на кону. Не дай бог с ним что-то случится, я… —Бегом в машину! — зло прерывает Паша, беря её под руку. —Если с ним что-то случится, я не переживу, — всё-таки чеканит Тина. Паша злится и выводит её из квартиры. Женя всё слышит. Нет. Она не пыталась подслушать. Просто фраза, сказанная матерью, оказывается слишком громкой. Маленькая испуганно всхлипывает и, медленно сползая по двери, вбивается в угол. Поджимает колени к груди и опускает голову. Боится даже заплакать. Слез уже нет. Оказалось, и в шесть у них есть лимит. Тревога захлестывает. Хочется, чтобы хотя бы кто-то был рядом. Успокоил, объяснил. Вместо этого большая тёмная комната и страшным звоном оставшийся в доме крик матери. Ребёнку страшно и больно. Маленькая уже ничего не просит у бога, уже согласна, чтобы всё было, как раньше. Пусть делят, мотают по квартирам, лишь бы живы и здоровы. Оба. В чудеса и папины сказки ребёнок больше никогда не поверит. —Мистер По, — прижимает к груди любимую панду, — папа у нас сильный, слышишь? Он никогда меня не бросит и маму. Никогда. Шепчет игрушке, а слезы наконец-то текут, обжигая нежные щеки. Женька даже читать толком не умеет, но уже слишком много знает о боли. —Как спасти семью, когда тебе нет и семи?

***

Тина с Пашей подъезжают к набережной. Тину не покидает плохое предчувствие. К сожалению, интуиция её уже никогда не подводила. —С ним просто не может ничего случился, правда же? — Тина смотрит в ночное киевское небо и просит о помощи, — Дан, пожалуйста, не оставляй нас с Женей. Дан. Тина перестаёт дышать, когда одновременно с ними к мосту подъезжают две машины полиции и карета скорой… —Нет, только не это, — с страшным надрывом кричит Тина и глохнет, из-за всех сил вжимаясь в обивку кресла. Он не мог. Не мог. Он же знает, что Женя его очень любит. А Тина… она ведь просто не выживет без него. Дальше всё, как в рапиде. Орлов паркуется, пытается дать руку, но Тина убегает вперёд. Бежит в неудобных туфлях в горку и глотает слезы. Волосы прилипают к слезливому лицу. Кулаки сжимаются до крови. Даже не морщась, она рвёт кожу на ладони своими острыми ногтями. —Дан!

***

У него ни телефона, ни денег, ни морального права вернуться домой. Дан потихоньку приближается к мосту. Проходит по пристани. Останавливается, вспоминает. Здесь они с Тиной в первый раз катали дочку на кораблике. Помнит, как Женька восторженно смотрела на воду. Так и хотела дотянуться и коснуться воды рукой. —Мама, папа, смотрите, волны! Это море? —Нет дочь, это всего лишь река, — улыбается Тина. —Нет, — девочка хмурит тонкие бровки, — я буду считать это морем, и оно будет морем. —Правильно, малыш, — Дан смеётся и гладит дочку по голове. Как хорошо, что она уже умеет мечтать. Тина тогда очень переживала и кричала, чтобы Дан держал её крепче. А он сжимал детские плечи, и знал, что никогда не отпустит свою маленькую морячку. И обязательно в скором времени отвезёт на море. Там у её мамы глаза голубеют. Значит, и она будет счастлива. Двигается наверх. В голове сумбур. Крик стал в горле комом, поэтому Дан беззвучно глотает влажный воздух, пытаясь справиться со своими же дьяволами. Опирается на ограждение и поднимает голову из опущенных плечей. Смотрит на воду и закрывает глаза. Ночь. Огни. Идеальный день, чтобы разрушить свою жизнь. Сегодня он побывал в личном аду. Ему сейчас хоть бы одну подсказку, что делать дальше. Как смотреть в глаза Тине и какие слова оправдания подобрать… Как объяснить причину своего поступка дочери. Самый большой страх потерять её доверие. Папа ведь сильный взрослый. А маленьких обижать нельзя. Он сам её этому учил. —Малышка, вы с мамой самое дорогое, что у меня есть. Вы и есть высшая любовь. Шаг за шагом в котловане убивающих мыслей. Кажется, на утро в нем не останется ничего живого. Слишком быстро съедает его совесть. Он бы прошёл и не заметил. Слава богу, боковое зрение ухватывает страшную картину. Середина моста, слабый свет фонарей. Подросток на самом краю скользкого выступа. Дан наивно думал, что такое бывает только в фильмах. Застывает. Парнишка замечает остановившегося мужчину и резко перебрасывает через перила правую ногу. Смотрит на него злым бешеными глазами. Детскими глазами, которые уже увидели ужас. —Стойте, не подходите, — кричит, а низкий голос срывается на детский. Совсем юный, ещё не закончилась подростковая мутация. Что же он творит... — думает Дан, пытаясь справиться с накрывшей его паникой. У него совершенно нет опыта, как вести себя в подобных ситуации. —Брат, что ж ты делаешь? — Дан делает осторожный шаг, колени дрожат, — неужели удумал в воду? —Да! И что? Не ваше дело! — пытается говорить агрессивно, но Дан чувствует в его голосе робость. Решился дурак, а жить то хочет. Дан жалеет, что нет телефона. Службу не вызвать. Придётся справляться самому, пацан долго не простоит. В любой момент может сорваться. —Не моё. Просто это не выход. Что у тебя случилось? —А вам какое дело? —Никакого, — проверяет насколько мокрый выступ и садится на него, — раз я уже остановился, любопытно же знать из-за чего сейчас с мостов прыгают. Пытается говорить максимально равнодушно, но руки дрожат. Неудачное движение и паренёк может полететь вниз. А там высота. Там без шансов. —Так идите, куда шли. —Никуда я не шёл, гулял просто. —Так вот гуляйте лесом! —Лесом с удовольствием, — вздыхает Дан, — знаешь, как я сосны люблю. Вот в твоём возрасте. Сколько тебе? —Пятнадцать. —Да, мне столько и было, приезжал к бабушке в деревню, заходил подальше в лес и на сосну забирался. Мог весь день сидеть, стихи сочинять, пока кушать не захочется… Сейчас пихту люблю, завариваю. Знаешь, запах какой на всю кухню… о лесе напоминает. —Зачем вы мне всё это рассказываете? — кричит мальчик, цепляясь ногтями в железные прутья. Ему обидно, что этот прохожий не разводит привычную драму, выкрикивая шаблонные фразы о ценности жизни. —Да так, захотел поделиться. А ты меня не выслушал… Вот сейчас тоже встану и пойду с моста прыгать. —Что вы шутите надо мной! Вы хоть знаете, почему я здесь? Почему мне нужно умереть? — говорит хрипло. Видно, устал, замёрз. Уже хочет домой. Но пацанское упрямство не даёт.        —Только держись. Спасём тебя как-нибудь. Спасём. —Так расскажи. Я оценю объективно, не объективно. —История длинная, — хмыкает подросток. —Я никуда не спешу, — разводит руками Дан и смотрит на него тёплым участливым взглядом. Мальчик неожиданно для себя ощущает, что доверяет странному незнакомцу. —Да, что говорить... Мамка своим поступлением затюкала, её ничего больше не беспокоит. Двоек в конце года нахватал, теперь среднего балла аттестата не хватает. А мама всегда мечтала, чтобы я в медицинский поступил. В детстве все гуляли, а я за книжками сидел, анатомию учил. Папка за оценки не ругает, но у него сейчас с работой проблемы. Из-за пандемии постоянные сокращения в штате. Так он злость на нас срывает, мамку постоянно лупит по поводу и без. Я бегу её защищать, жалко, маман родная всё-таки, в итоге, и мне от него достаётся. Устал я от такой жизни. И просто хочу ускорить естественный процесс, — голос совсем трясётся. Маленький человек, у которого есть все причины уйти из этой жизни. Дан не может ничего ответить, сердце настолько сжимается, что ему приходится ловить воздух ртом. В первый раз осознает, что уже не молод, сердце шалит. Больно. За пацана больно. За своих больно. Чем он отличается от его отца? А Женька ведь ещё меньше. Ласковая девочка. Что же она сейчас испытывает. Маленькая. Нет. Дан клянётся, что сделает всё, чтобы из её глаз больше не выпало ни слезинки. —Эй, гуляющий, что замолчал? — робко спрашивает мальчик. Подсознательно нуждается в помощи, просит. Только признать не может. Дан встаёт и подходит ближе. Он понимает, что обязан спасти этого пацана. Во что бы то ни стало. —Вот ты рассказал, а мне тяжело на душе стало. Хочешь поделюсь с тобой? — решается Дан. —Валяй. —Сегодня я очень серьёзно поссорился с любимой женщиной. Эмоционально. Чуши такой наговорили друг другу, страшно вспоминать. Что я, что она… Но вдруг... дьявол, бес во плоти, и я… Барьер. Как поделиться своей самой страшной болью с первым встречным человеком? Но Дан понимает, если замолчит, разорвёт нить доверия между ними. Нужно. Вдох. —И я поднял на неё руку, первый раз в жизни. Душил, видел, как она задыхается. Я это видел, понимаешь? Видел и не остановился. Ты понимаешь, я видел, как она задыхается и продолжал. Продолжал смотреть, как воздух покидает её лёгкие и она постепенно теряет сознание. Мальчик вздрагивает. Из глаз мужчины текут слезы. Ребёнок через расстояние чувствует его боль и тяжесть раскаяния. —Тише… Ты чего, мужик? — мальчик видит, как Дан сгибается и, садясь на корочку, закусывает кулак, чтобы не закричать. На его лице слишком редкий сорт боли. Высший. Боль, не оставляющая ни шанса. —Вот у тебя как… А я думал, что смерть ко мне раньше времени пришла. Ты подошёл весь в чёрном, а лицо бледное до жути. —У меня дочка это всё видела. Маленькая. Мои пальцы разжимала, — задыхаясь, говорит Дан, а в груди опять отдаёт тупым ударом. —Ну продолжишь лупить жену свою, дочь тоже тут стоять будет, — жестоко бросает ребёнок. Слишком много боли приносят его слова. Дан задыхается в ней. Закрывает глаза и обмякает, падая на бетонные плиты моста. Минуту пытается прийти в себя, перекручивая в голове слова про дочь. Поднимает неживой взгляд и вплотную подходит к ребёнку. —Давай руку! Живо. Дай мне руку! —Я вообще-то прыгать собирался как бы! — спорит мальчик. —Руку давай. Ты понимаешь, что это не выход. Чего ты этим добьёшься? —Я уже ничего. Зато они будут стоять над сырой землёй и плакать. Сразу осознают свою вину, поймут, что нельзя было так с ребёнком. Ничего: ни образование, ни достижения, ни деньги не стоят и слезинки ребёнка! Дети — это не вынужденность, дети — это выбор. Если ты позволил ребёнку появиться на свет, нельзя трепать ему нервы, как бы сложно тебе не было. Как бы не рушилась твоя чертова жизнь... —Брат, пожалуйста, дай руку. Осознать это они могут и другим способом. —Ради других. Пусть в новостях обо мне расскажут, и каждый взрослый лишний раз своему ребёнку скажет, как сильно его любит… —Как тебя зовут? —Мартин. —Я Дан, слезай. Я помогу тебе. Послушай, даже вечное счастье для всего человечества не стоит одной твоей жизни. —Дороги обратной нет. Я решился, — геройствует Мартин. —Есть, всегда есть. Я обещаю тебе, всё будет хорошо. Ты выучишься, станешь врачом, хорошим врачом. Спасешь не одну жизнь. —Хирургом хотел быть. —Будешь, только, прошу тебя, дай мне руку. —Я принял решение. Прости, Дан, — ставит на тоненький помост вторую ногу. Стоит на узенькой конструкции, которая бешено шатается от ветра, и держится только за счёт рук. Понимает, пора. Остаётся минут пять, не больше. Дан не отвечает, мгновенно перелезает через перила и встаёт за мальчиком, хватаясь руками за перила обеих сторон от него. Прижимает ребёнка к мосту, не давая ни единственной возможности выбраться. На крошечном посмосте двоим слишком тесно. —Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? — кричит подросток, понимая, что мужчина на шаг ближе к прыжку. —Решишь прыгать, упадем вместе. —Значит, упадем. —Девочка маленькая, шесть лет. Женей зовут. Красивая до ужаса, балетом занимается. Ждёт меня дома. Решение в твоих руках. Пауза. У Дана бешено бьётся сердце. Но он верит в Мартина. —Быстро. Помогай мне, — кричит малой. У него отмерзли руки, поэтому перебраться удаётся с трудом. Дан, как может, помогает, стараясь сам не свалиться в реку. —Мужик, — шепчет ему Дан, когда ноги мальчика касаются земли. Сам по-прежнему стоит за пределами. —Руку давай, держись, — теперь Мартин помогает ему, — Ну вылазь же ты, туша здоровая. Два метра роста, а толку ноль, — отчаянно кричит мальчишка. Он не простит себе. Выдыхают, только когда оба оказываемся на твёрдом полу. —Скажи спасибо, что у меня сердце есть. Женька твоя не виновата, что у неё отец придурок. —Всё хорошо, — шепчет Дан, прижимая трясущегося мальчика к себе. Он знал, что мальчишка не хотел умирать. —Вот спас ты меня и что? Как мне жить дальше? Ты теперь этим... ангелом хранителем должен стать, получается. —Я помогу тебе, обещаю. —Ты уже помог, — после паузы тихо пророняет мальчик. Сильный раскат грома среди ночной тишины и покоя. Начинается дождь. Они молча лежат на холодном мосту и смотрят наверх, ловя ртом прохладные капли. А вдалеке слышится звук приближающихся мигалок. Получилось. На одну жизнь этой ночью стало больше. В одной из полицейских машин оказываются родители Мартина. Друг сдал, рассказал им о всех планах. Подбегают к нему. Отец падает на колени и просит прощения, мать, рыдая, обнимает сына. Мартин извиняется перед ними. Ничего. Переживут. Будет второй день рождения. Полицейский подходит к Дану, чтобы заполнить какие-то бумаги и дать показания. Дан отмахивается и отходит в сторону, попросив дать ему время, чтобы прийти в себя. Хочет убежать отсюда, как можно быстрее. Единственное, что ему сейчас хочется, обнять своих. Подходит к краю и всматривается в воду. —Дан! — болезненный крик Тины. —Гоподи, Тина, что ты тут делаешь? — он хватает её локти, за секунду до такого, как Тина оступается. Делает шаг вперёд и прижимает её к себе. —Что ты тут делаешь, дурак. Дома дочь, как ты можешь? —Что могу, Тин? — растерянно смотрит в её болезненно яростные глаза. —Думать об этом? — пшеничные волосы мокнут под ливнем. А лицо заливают слезы. —О чем? —О прыжке, о том, чтобы бросить нас… Оставить дочь… меня. Как. Ты. Можешь? —Дурочка, моя маленькая, — прижимает к себе крепче, — Я не думал об этом, я пытался помочь. Видишь, мальчик. Малой решил родителей проучить. Когда Тина переводит взгляд на ребёнка и убитую страхом и горем маму, сердце начинает биться сильнее. Она боится даже представить, каким мог быть итог. —Тише, сейчас с ним всё хорошо, — чувствует, как ей страшно. Пытается уберечь. В эту же секунду к ним подбегает отец Мартина. Мужчина тяжело дышит и, кажется, седеет прямо на глазах. —Позвольте, позвольте, пожать вам руку. Вы спасли моего сына, — трясущейся рукой сжимает руку Дана, — Мы думали он у друга, пока тот не позвонил в слезах. Спасибо, что оказались рядом с ним. Если бы... —Не за что, — сухо отвечает Дан. Не хочет волновать Тину подробностями, девочке это знать не нужно. —Как я могу вас отблагодарить? Только скажите, деньги… Всё что угодно. —Помягче с вашим пацаном, он у вас славный, — пытается улыбнуться Дан, смотря на мальчика. —Я пойду, возьмите, пожалуйста, наш номер. Позвоните. —Дан, ты его...? — еле выговаривет Тина. —Ты всё слышала, маленькая, — сильнее прижимает её к себе, кутая её от дождя в складках своей одежды. —Господи, Дан… ты представить себе не можешь, как я испугалась за тебя, — ей с трудом даются слова. Она дрожит и заикается. Она не представляет себя без него. —Всё хорошо, — обнимает, прижимаясь подбородком к её макушке. Молчат. Не знают, что сказать друг другу. Но даже в этом совместном молчании есть исцеление. Им обязательно нужно серьёзно поговорить. Но пока у них просто нет сил. —Дан… —Да. —Поехали обнимем нашу Женьку.

***

Они добираются до дома. Доставив по дороге еле живого от нервов Пашку домой. В доме темно и тихо. Продолжая держать друг друга за руки, мокрые и уставшие, они поднимаются в Женину комнату. Входят. Тина испуганно осматривается. Дан, немедля ни секунды, включает свет. Жени в доме нет.