Стигматы

Я чертовски завидовал тем, кто, просыпаясь от лучей солнечного света, ощущал лёгкость и прилив бодрости. Задыхаясь от духоты, я вытер тыльной стороной ладони выступившую испарину со лба и с раздражением заёрзал на сбившейся простыне, которая прилипала к моему телу. Протерев глаза, я дотянулся до телефона, и в полудрёме принялся листать новостную ленту в социальной сети, но посмотрев на время, вздрогнул и оживлённо подскочил с постели. На полу валялся джутовый канат, пустая упаковка от бактерицидных пластырей, окровавленный топ Катарины и её телефон. Я поднял его и нажал на боковую кнопку, чтобы разблокировать экран и просмотреть последние сообщения и входящие звонки. На заляпанном экране появилось изображение разряженного аккумулятора, уведомляющее о том, что устройство требуется зарядить. Если Эдриан узнает, что его единственная дочь примчалась ко мне, наплевав на его многочисленные запреты, он отыщет меня и пристрелит на месте. Отталкиваясь от специфики его работы и собственных моральных соображений, я вполне ожидал от него чего-то подобного. От нахлынувших мыслей меня отвлекли оживлённые женские голоса и тихая музыка, доносившиеся с нижнего этажа. Моя мать вновь притащила кого-то в дом? Натянув на липкое тело тоненькую майку и пижамные штаны, я поставил телефон Катарины на зарядку и по-быстрому навёл порядок в комнате. Я открыл окно, чтобы избавиться от удушливого запаха собственного пота, смешавшегося с антисептиком и приторно-сладким парфюмом Кит-Кат. Они сидели на диване, покачиваясь под инструментальную музыку, доносившуюся из портативной колонки, которую в пошлом году матери подарили её бывшие коллеги. На журнальном столике лежали маникюрные ножницы, ватные тампоны, окровавленные бинты, скомканные желтоватые пластыри, антисептик и неизвестная мне заживляющая мазь. Перекинув через плечо полотенце, я с улыбкой обогнул диван, и придвинув к столику маленький пуфик, сел напротив Катарины. Бросив холодный взгляд в мою сторону, она сощурилась, не переставая растягивать губы в искусственной улыбке, которая не придавала очарования её бледному лицу. Моя мать поправила сползший с плеч кардиган и прочистив горло дрожащими руками начала сгребать со столика разложенный аптечный инвентарь. Заметив какими глазами, я смотрю на её трясущиеся руки, Катарина не выдержала, и подскочив с дивана, одёрнула мою мать, с нежностью прикоснувшись к её напряжённым плечам. – Я сама, – собрав со столика окровавленные бинты, тампоны и использованные одноразовые пластыри, она свернула размотавшийся марлевый бинт и вместе с антисептиком и мазью положила его в целлофановый пакет. – Спасибо, что помогли с перевязкой, мне жаль, что я разбудила вас. – Ерунда, – махнув рукой, она с натянутой улыбкой посмотрела на Кит-Кат и закурила, – алкоголь устраняет бессонницу. Я не помню, что было вчера, поэтому не переживай, дорогая, я выспалась. – Думаешь из-за Катарины, я буду молча смотреть на тебя и слушать с каким наслаждением ты сливаешь в унитаз собственную жизнь? – усмехнувшись, я прикусил нижнюю губу, поднялся на ноги и выхватил из рук Кит-Кат ножницы и целлофановый пакет. – Завтра я отвезу тебя к доктору Ллойду. – О, боже, – она выпустила тоненькую струйку сигаретного дыма и закатила глаза. – Мы уже тысячу раз говорили об этом, ты прекрасно знаешь, что я не собираюсь принимать таблетки и ходить на встречи с анонимными пиздострадальцами. Да уж, – затянувшись сигареткой, она громко щёлкнула языком и стряхнула пепел на пол, – очередное утро с безнадёжно испорченным настроением. Катарина скомкала в кулак собранные со столика бинты, тампоны и использованные пластыри, и опустив глаза, проскользнула мимо меня на кухню. От типичного деструктивного поведения матери меня выворачивало наизнанку, но я не собирался отчитывать её на глазах Кит-Кат. Когда ребёнок вырастает, он становятся независимыми, всё меньше нуждаясь в родительской поддержке и опеке, но моя мать плохо справлялась со своей ролью, и сама нуждалась в опеке и родительском тепле. Я вырвал из её дрожащих пальцев сигарету, затушил её и положил в пепельницу из малахитового камня к остальным окуркам. Скривив тонкие губы в самодовольной усмешке, моя мать поднялась с дивана, достала из кармана сигаретку, и оттолкнув меня от журнального столика, схватила с него противоветровую зажигалку. Не отрывая взгляда от моего лица, она смяла угольный фильтр, зажала его в правом уголке губ, и изогнув бровь, поднесла синеватое пламя зажигалки к кончику сигаретки. – Ты невыносим! – с презрением произнесла она, и раскуривая сигарету, зашагала к лестнице. Прихватив со столика переполненную пепельницу, я растёр ногой сигаретный пепел, который моя мать намеренно стряхнула на пол, чтобы вывести меня из себя. Отец регулярно задерживался на работе, поэтому все трудности и заботы обо мне легли на плечи матери. Будучи ребёнком, я задавал ей различные вопросы о мире, сверхъестественных явлениях и человеческой природе, трепался о школе, одноклассниках и преподавателях. У неё не было времени на мой детский лепет, поэтому она зациклено твердила, что лучше бы я навёл порядок в комнате, почитал книги или подготовил бы домашнее задание. Спустя годы мне и самому перестало нравится моё лицо из-за непрекращающихся упрёков и напоминаний матери о сходстве с моим психически больным отцом. Трудно вспомнить, когда её искреннюю беспричинную любовь сменил парализующий холод. Катарина водила пальцами по поверхности кухонного стола и со скучающим видом разглядывала люстру в скандинавском стиле. Я пересыпал окурки в целлофановый пакет, плотно замотал его и швырнул в урну, из которой напахнуло завёрнутым в несколько мусорных пакетов куриным филе. – Ты не должен был спасать меня, – она подошла ко мне и вырвала из моих пальцев пепельницу. – Ты пыталась убить себя из-за парня, с которым у тебя ничего не было, – включив воду, я отобрал у неё пепельницу из малахитового камня и поставил её в раковину. – Хочу, чтобы ты сам всё увидел, – она принялась прощупывать карманы моих пижамных штанов. – Не трогай меня! – выдавив моющее средство на тряпку, я оттолкнул Кит-Кат, и она стукнулась бедром об посудомоечную машину. – Нужно было кончить тебе прямо в глотку, когда ты подыхала! Она резко сложилась пополам, и зажав ладонью ушибленное место, сдавлено простонала и тут же выпрямилась. Смыв с пепельницы остатки пены от моющего средства, я положил её на сушилку и повернулся к Катарине. Несмотря на её попытки продемонстрировать холод и отстраненность, по её подёргивающемуся подбородку было заметно, как глубоко её ранили мои слова. Она молча вытерла уголки глаз, но я не собирался извиняться за прямолинейность, потому что мне нисколько не было жаль её. Кусая губы, она вытянула из перевязки болтающиеся нитки, и схватив с сушилки мокрую пепельницу, вышла из кухни. Я не отказался бы уснуть и никогда больше не просыпаться, вообразил бы себе идеальную жизнь в собственном мире, потому что мне было больно и противно находиться в этом. Компьютерные игры, интернет-знакомства, переписки в чатах и на тематических форумах сглаживали жестокую действительность, сохранив остатки моего рассудка и базальные социальные навыки. Манера и стиль общения в сети разительно отличаются от стиля и манер речи в действительности, общепринятые социальные рамки, в которых я существовал до этого момента затёрлись. Я стал более грубым, прямолинейным, раскованным и потерял чувство такта. Кит-Кат вернулась на кухню с мобильным телефоном, приложив к сенсорной кнопке указательный палец, она разблокировала экран, открыла галерею и показала мне фотографии с той вечеринки. У сфотографированной со спины девушки были точно такие же волосы как у Катарины, она сидела на полу, поджав под себя ноги, обтянутые колготками в сетку, и тянулась к парню с размалёванным лицом, светящимся от толстого слоя флуоресцентного грима. Наклонив голову к экрану телефона, она остановилась на последней фотографии, и схватив меня за локоть, подняла глаза на моё лицо: – Теперь ты веришь? – С чего это я должен тебе верить? – повысив голос, я освободил локоть от её пальцев. – Прекрати уже трогать меня! На этих размазанных фотках я вижу, как ты тянешь руки к его ширинке! Она продолжая смотреть на меня, пытаясь растопить моё раздражение своим присутствием, а я по-прежнему стоял напротив неё и щёлкал пальцами, пытаясь немного остыть, чтобы не наговорить ей очередную порцию гадостей. Мои наслаивающиеся друг на друга мысли заглушила назойливая мелодия радиотелефона, напоминающая саундтрек в шестнадцать бит к одной из игр на приставку Sega Mega Drive, которая была популярна среди детей девяностых годов. Я не спешил отвечать на звонок, предполагая, что кто-то из местных в очередной раз ошибся номером. Удивительно, что моя мать не вышла из комнаты и не прокричала с лестницы, чтобы я снял чёртову трубку. – Я отвечу, – заблокировав мобильник, она оставила его на столешнице и вышла из кухни. – Нет, – я последовал за ней и остановил её, когда она наклонилась к радиотелефону, – тебе лучше подняться наверх, поставить мобильник на зарядку и поискать билет на ближайший рейс до дома. – Ты видел снимки? Мы с тобой поговорили и во всём разобрались, – она выпрямилась, пригладила футболку и поблёскивающими глазами уставилась на меня. – Не понимаю, чего ты от меня хочешь? Неужели у неё не осталось и капли уважения к самой себе? Она так и стояла у столика с телефоном, прикидываясь невинной жертвой обстоятельств, которая напоследок решила вынести мне мозги. Я опустился на диван, и усмехнувшись, поднял со столика телефон и ответил на звонок, потому что не видел смысла продолжать этот бессмысленный разговор. Приоткрыв рот, Катарина посмотрела на пустую базу от радиотелефона, и с потерянным выражением лица направилась к лестнице. – Давид Мосс, – прижав прохладную трубку плечом к уху, я откинулся на спинку дивана. – Данный вызов за счёт абонента от Тайлера Мосса, заключенного в психиатрической больнице при местном исправительном учреждении, – из динамика радиотелефона с небольшими щёлкающими помехами зазвучал женский оцифрованный голос. – Вы согласны с условиями? – Да, – оттолкнувшись от мягкой спинки дивана, я вцепился пальцами в чёртову трубку, ощущая внутренний дискомфорт и нарастающее напряжение в каждой мышце своего тела, – я согласен. – Ты ни разу не навестил меня, – хрипло вздохнув, отец прочистил горло. – Я много думал о тебе и маме. Знаешь, здесь запрещены телефонные звонки, лучше приезжай, нам нужно поговорить. – Я изо всех сил забочусь о себе и спившейся из-за тебя матери, у меня нет времени на этот бред и мне не интересно, что ты для себя осознал и чем ты там хочешь со мной поделиться, – от сильного напряжения в мышцах у меня задрожали руки, а жёсткая интонация его голоса сдавила мои кишки. – Твоя мать забеременела случайно, но я был влюблён, поэтому и женился на ней. Она мало знала о моих увлечениях, я всегда защищал вас и старался максимально оградить от зла, но пацан… – Больше не звони, матери и так хреново, – перебив его, я сбросил звонок и вернул телефон на базу.