Стигматы

Когда я услышал звук защёлкивающихся наручников на запястьях моего отца, я побежал в этот чёртовый дом, вырвавшись из рук полицейского. Внутри хижины было темно, там воняло железом, пережаренной картошкой, какой-то тухлятиной и серой, но мне не было страшно, в эти считаные секунды мои мысли окончательно спутались и блуждали где-то очень далеко, не соприкасаясь с точками моей физической оболочки. Я отчаянно нуждался в спасении моего тонущего сознания, отказывающего верить во все эти отвратительнейшие вещи, в которых обвиняли моего отца. Я наступил на что-то твёрдое, и протерев прищуренные глаза, немного отступил назад. Гул голосов, последовавших за мной полицейских подстёгивал меня забраться в самую дальнюю комнату дома и спрятаться от всех на свете, слившись с заляпанными стенами. Когда я сделал ещё один шаг чьи-то руки схватили меня и уволокли в темноту под лестницей. Моим глазам потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к тьме и разглядеть лицо парня, который прижал меня к стене и зажимал мой рот своей липкой от пота ладонью. Дождавшись, когда полицейские поднимутся на второй этаж, он убрал руку от моих губ и отпустил меня. На нём была какая-то готическая рвань, джинсы с кожаным ремнём, чёрная сетка и прочая кладбищенская мишура. Он достал из пачки сигаретку и намалёванными губами слегка сжал угольный фильтр, наклонившись ко мне, он открыл шпингалет на двери за моей спиной. Со спокойным выражением лица он подкурил сигаретку, отстегнул от своего кожаного ремня увесистый карабин и вложил его в мою ладонь. Я поднял взгляд на его неестественное лицо и рефлекторно сжал ладонь, ощутив прохладу поблёскивающего металла. Парень улыбнулся, и зажав губами тлеющую сигаретку, с увлечением принялся наматывать цепь вокруг моего кулака. Услышав за спиной чьи-то шаги, я оглянулся на дверь под лестницей, к которой тянулась длиннющая цепь от моего кулака. Парень отпустил мою руку и выпустил через плечо облако дыма, кажется я видел, как разомкнулись его чёрные губы, обнажив контрастно белые зубы: – Ты водишь! Протирая взглядом дыру на трёх пыльных ступеньках, которые я с трудом разглядел через щель в приоткрытой двери в этой кромешной темноте, я прижал к груди кулак с натянутой до предела цепью. Что-то или кто-то за этой дверью изо всех сил тянул меня к себе. Я попытался освободиться от цепи и закрыть дверь на шпингалет, но мелкие звенья до боли передавили мою руку, поэтому чтобы не лишиться пальцев и не скатиться кубарем в неизвестность, я упёрся ногой в дверной косяк. Когда я оглянулся на незнакомца, он накидывал на плечи замызганную кожаную куртку, я выпрямил ногу, упирающуюся в косяк, и схватился за цепь второй рукой, чтобы ослабить давление на онемевшую передавленную руку. Парень избавился от сигаретного окурка, и застегнув куртку, растворился в темноте, словно ебучий Дэвид Копперфильд. Похоже никто не спасёт меня. Обезумев от ежесекундно нарастающей боли и напряжения, я начал орать во всю глотку, продолжая упираться ногой в дверной косяк и тащить на себя цепь. Мои руки начали дрожать от усталости и плохо слушались, а приближающиеся шаги кого-то или чего-то неизвестного шкрябали ржавыми когтями по моей неокрепшей детской психике. От бесконечного скольжения звеньев мои ладони жгло, и я решил закрыть глаза, чтобы не наблюдать, как мои пальцы медленно превращаются в кровавое месиво. К асинхронному звуку шагов примешалось сбитое посвистывающее дыхание, и что-то из подвальной темноты набросилось на меня и принялось облизывать моё лицо. Приоткрыв глаза, я увидел забитого тощего парня моих лет, он с особым усердием продолжал облизывать мои щёки и подбородок, вдавливая меня своим полуголым телом в дощатый пол. От запаха собачьего корма, латекса, пота и кровоточащих ссадин на его теле меня затошнило, и я начал брыкаться, колотить его онемевшими руками по плечам и спине, но запутался в цепи, которая тянулась к кожаному ошейнику на его шее. Из-за того, что я ёрзал и пытался сбросить с себя этого парня, ошейник плотно прижимался и натирал и без того покрасневшую, повреждённую кожу на его шее. Спустившись по лестнице, полицейские оттащили его от меня, а затем распутали цепь, перетягивающую мои руки. Парень не сопротивлялся, он медленно стащил с себя маску и со слезами на глазах извинился передо мной, он сказал, что принял меня за другого. За полицейскими, которые стояли рядом со мной, я увидел ещё несколько полицейских с полуголыми парнями, одетыми в маски, короткие латексные шорты и кожаные ошейники. Мертвенный взгляд огромных испуганных глаз сквозь небольшие отверстия в фетишистских масках лишил меня способности двинуться с места. Провожая взглядом полицейских и полуголых парней, направляющихся к выходу из хижины, я смотрел на их неприкрытые тела с множеством синяков, порезов и ссадин и чувствовал, как моё юное неокрепшее тело медленно отравляет страх. Я боялся за будущее моей семьи, за мою одинокую мать и за моё собственное будущее. Зачем эти парни согласились стать частью безумия моего отца, почему они даже не попытались сбежать? – Мистер М приходил вчера, прости, я думал, что ты Дарлинг, поэтому… я, прости. Сейчас я вижу, вижу, что ты не он, прости меня, я… я не хотел напугать тебя, – парень, который облизывал моё лицо около трёх минут назад, рванул в мою сторону, попытавшись вырваться из рук полицейского. – Они ведь не посадят отца в тюрьму? – я дотянулся до латексной маски, которую швырнул на пол этот парень и поднялся на ноги, а затем перевёл взгляд на лицо полицейского за его спиной. – Малыш, отдай маску. Тебе не о чем беспокоиться, теперь всё будет хорошо, – он растянул губы в подобие улыбки и вырвал из моих пальцев маску. – Слушай, а ты не видел здесь кого-нибудь ещё? – Не-а. Он проигнорировал мой единственный вопрос, на который я через несколько дней получу ответ из отвратительной интернет-статьи написанной местной журналисткой. Так с чего это я должен добросовестно отвечать на вопрос этого полицейского? Каждый смертный чего-то боится, каждый желает быть счастливым, считается, что человеком движут инстинкты, базальное удовлетворение потребностей и осознанные мотивы. Отряхнув одежду, я на секунду встретился взглядом с парнем и молча направился к выходу. Я отказывался верить, что позволил собственному раздражению одержать вверх над разумом, мои извинения уже ничего не изменят и не исправят для этого парня. – Твой папаша ответит за всё, что сделал со мной и с другими парнями! – от его истошных воплей, мои кишки свернулись в клубок. – Я всем расскажу кто ты такой, чтобы никто не разговаривал с тобой, и чтобы ни одна девушка не посмотрела в твою сторону. Я хочу, чтобы ты и твой отец сдохли! Местная журналистка сравнила извращения моего больного отца с фетишистским уклоном на паппи-плей, ссылаясь в примечаниях на ничем необоснованные факты и фотографии каких-то размалёванных кривляющихся подростков в подобных масках. Через три дня после публикации статьи я решил отправиться в ту чёртову хижину, надеясь встретиться с тем самым парнем, которого местная полиции причислила к без вести пропавшим. Мне не доставало времени, чтобы собрать в единое целое хотя бы самые крупные и значительные куски моего рассыпавшегося на крупицы мира. Люди, которых я считал своими близкими друзьями избегали меня, прикрываясь домашними заданиями, работой по дому, дополнительными курсами и прочим гиперболизированным ничем. Мне нужны были ответы на вопросы сформировавшие тупиковые лабиринты из сети паутин в моём воспалённом сознании. После обеда я наблюдал за бригадой рабочих в специальных касках и серых комбинезонах. Они сносили хижину, собирая в огромные контейнеры кучи строительного мусора. На протяжении двух месяцев я каждый вечер приходил к огороженной строительной площадке, мысленно возвращаясь к спутавшимся в тугой клубок тупиковым вопросам, продолжая цепляться за призрачный шанс встретить того таинственного парня. У меня ничего не осталось, мне некуда идти, поэтому я всё чаще возвращался туда, где мой мир дал трещину и разлетелся вдребезги. Перед вступительными экзаменами в университет он нашёл меня, подсел ко мне в маленьком уютном кафетерии, и не открывая поблёскивающих глаз от моего бледного лица, придавил своим грубым ботинком носик моего кеда. Я нахмурился, выдернул кед из-под его тяжёлой стопы и слегка наклонился к нему, чтобы никто из людей за соседними столами не услышал меня, но он перебил. – За это время ты ни разу не навестил его, но так яростно разыскивал меня, – покачав головой, он с улыбкой подпёр ладонями подбородок. – Хочешь поиграть со мной в секретное расследование? – Совсем ёбнулся? – стиснув зубы, я схватил его за футболку, но опомнившись, тут же разжал пальцы и отпустил его. – Я знаю кто ты такой! Зачем ты надел ошейник на того парня под лестницей? – Как писал Борис Гройс, современное произведение искусства позиционирует себя как предмет-парадокс, как изображение и его критика одновременно. Мы живём без цели, но умираем за идею. За полтора месяца Дарлинг научил меня разбираться в игрушках, ошейниках для собак и прочем инвентаре. Я оттачивал искусство шибари, читал различную литературу и занимался ментальной релаксацией. У меня не было причин для беспокойства, я чувствовал себя в безопасности. Он принимал в квартире подростков, кормил их лакомствами для собак, переодевал в латекс, связывал и наказывал за непослушание. Ему было плевать на деньги, он получал удовольствие от результата. Вынырнув из мутного затяжного бэд-трипа, я оставил Дарлингу часть накопленных денег и сбежал.

* * *

После хирургического отделения нас отправили домой, потому что у Катарины не было гражданства и медицинской страховки. Я забрал вещи из отеля, привёз Кит-Кат к себе домой и привязал её к изголовью кровати джутовым кручёным канатом, чтобы она не сбежала и не натворила глупостей. На первом этаже моя мертвецки пьяная мать лежала на полу рядом с диваном, прижимая к груди полупустую бутылку виски. Я положил её на диван, принёс тонкий плед из гостевой комнаты и вылил в раковину остатки тёплого виски. На кухне воняло травяным отваром и какой-то тухлятиной. В мусорном ведре ничего не было, я принялся хаотично открывать шкафы и задвижки, чтобы отыскать источник этого неприятного запаха. Катарине оказали первую помощь, наложив около тридцати швов, затем сделали промывание желудка. Мне всё ещё мерещилось её бледное лицо с закатывающимися глазами. Я открыл микроволновую печь и достал из неё растаявшее куриное филе, от него и исходил этот отвратительный запах. Оторвав несколько мусорных пакетов, я плотно завернул в них филе и пустые бутылки из-под алкоголя, бережно припрятанные за урной моей матерью. Современное произведение искусства лепят из дерьма и палок, поэтому оно в какой-то степени позиционирует себя как предмет-парадокс, но в действительности оно не отображает истины и не несёт никакого смысла. Самое обыкновенное дерьмо с палками, и ничего больше.