Псы не едят канареек

      В комнате душно, но Антон специально выключил кондиционер. Свежий прохладный воздух больше не ассоциируется у него ни с чем, кроме как с недавним ощущением короткой свободы, недолгого побега от реальности, где за ним не следят, где нет контроля, вечного страха и нужды быть идеальным. В вылизанном порядке спальни эти мысли кажутся далекими и подернутыми туманом, вспоминать грустно и не хочется.       Антон лежит на животе, подложив под себя сразу несколько подушек и уткнувшись в одну из них, и дышит дорогим кондиционером и чистой тканью. Он раздет сверху, спина горит даже от движений ребер во время дыхания, что уж говорить о больших раздражителях. Он даже не помнит, как оказался в спальне, потому что в какой-то момент наказания отключился. В ушах все еще стоит неприятный звук стека, рассекающего воздух и проскальзывающего по израненной спине.       В этот раз тоже без обезболивающих, куда там. Скорее всего, ему подсыплют антибиотиков в завтрак, если он сумеет к нему спуститься, и предложат бинты, если повезет и он начнет оставлять кровавые следы всюду в коридорах. Хотя, неужели жалко денег на химчистку? Возможно, Антону придется пачкать рубашки и марать покрывала, но это тоже не в первый раз.       Он выдыхает и открывает глаза, пробует пошевелить лопатками и тут же кусает губы — глубокие раны на вспоротой коже горят и отдают резкими молниями боли по всему телу, страшно даже представить, насколько сильно в мясо прошел металлический кончик стека. Кажется, это считается жестоким обращением даже для лошадей, или Антон упустил что-то в мире скачек? Возможно, в нем погиб не только великий актер, но и лучший скаковой конь на всем континенте.       Парень приподнимается на локтях и сипло выдыхает. Ресницы темнеют и подрагивают, пока он медленно подтягивает к себе колени, опираясь теперь и на них, и торопливо, чтобы не натягивать и не травмировать кожу сильнее, выпрямляется и усаживается на пятки. Запрокинув голову, несколько секунд просто дышит — грудь вздымается часто-часто — потом утирает влажное лицо и открывает глаза. Ему хочется дойти до гардеробной и выяснить, насколько все плохо, но даже простой подъем дался тяжело. Упасть с кровати будет тяжелее.       Антон сползает с гладкого покрывала, морщится и жмурится от каждого движения — как бы аккуратно он ни старался это делать и сколько бы опыта ни имел, все равно больно. До звездочек и тошноты. Возможно, кондиционер все-таки выход, Шастун включает его и бредет в сторону двери, почти не заметной в узоре обоев на стене. Возле кровати на одном из столиков конверт, но читать пока никакого желания.       В зеркале, занимающем целую стену в комнате гардероба, Антон отражается очень бледным и сильно помятым. Он стирает со щеки вмятину от подушки, вздыхает и двигает на себя маленькое зеркало на длинной металлической ножке. От того, насколько все в этом доме роскошно, слегка подташнивает, но Антон мстительно думает о том, что вместо разглаживания складочек на жилете, как предполагалось, он разглядывает в этом кокетливом зеркале шрамы. Ну, пока что только готовится рассматривать, потому что в мрачном предчувствии закрывает глаза и ненадолго сжимает кулаки — ногти впиваются в старые следы, вырывая шипение. Антон делает шаг назад, встряхивает головой и смотрит в маленькое зеркальце, пристраивая его так, чтобы разглядеть лопатки.       На спине у него нет живого места. Глубокие рубцы яркие, еще поблескивают кровью, и на их рваные края можно ненароком заглядеться. Они сделаны опытной рукой, плечи рассечены до мяса, но не так, чтобы задеть крупные сосуды, вызвать шок или еще что. Возможно, такие даже заживут сами. Раньше всегда заживали, пока Антон сидел на антибиотиках курсом, но столько много никогда еще не было. Приоткрыв рот, он с волнением и трепетом разглядывает изуродованную воспитательным методом спину, царапины от собственных ногтей на плечах, которые покрыты мелкими точками лопнувших под кожей сосудов и блеклыми облаками синяков. Потом вздыхает и отворачивается.       В конверте оказываются простые указания, выведенные тонким курсивом материнского почерка: задания он получит от Оксаны, у нее же возьмет и выпьет нужные таблетки. Выходить из своих комнат ему запрещено — тут Антон удивляется, потому что раньше его перемещения ограничивались забором участка — пользоваться телефоном тоже, связи, развлечений и возможностей социальных контактов до окончания срока домашнего ареста не светит. Перспектив на лучшее будущее тоже, мрачно подытоживает про себя Шастун, отбрасывая конверт обратно на стол и снова аккуратно заползая на кровать. Он не уверен, что ему стоит много двигаться, и бережет силы до прихода горничной с завтраком.

***

      Сигарета в пальцах кажется очень чужеродным объектом. Она странно пахнет, странно ощущается и выглядит больше шуткой, чем чем-то настоящим. Антон сидит на подоконнике и пялится на сигарету уже минут двадцать, если не больше, пытаясь найти в себе силы сделать хоть что-то. Он закрывает глаза, поворачивается к приоткрытому окну и подносит тонкую табачную палочку к лицу. Вместе с ночной свежестью улицы в нос заползает специфический запах, и у зажмуренного Шастуна перед глазами до миллиметра точно возникает картинка.       Арс появляется совсем рядом, наклонившись к нему, и держит в руках сигарету. Он насмешливо улыбается, пока тянется ближе, и шепчет что-то едва различимое, потому что слушать Антону мешает гул крови в ушах, а читать по губам — мягкие сумерки, наползшие на двор. Они оба сидят на мотоцикле, Арс чуть дальше. Он развернулся к рулю, его руки так явно чувствуются на талии, такие теплые, даже через мятый свитер. Антон обнимает его в ответ, кивает, согласившись на что-то, что не разобрал. Парень подается вперед, от его раскрытых губ веет табаком, от кожи — едва заметным лосьоном, и он все ближе, ближе, и сердце стучит так, как будто сейчас разорвется. Антон опускает ресницы, ловит горячий выдох и чуть прогибается назад, заигрывая и слыша недовольное урчание, улыбается, прежде чем наткнуться спиной на руль мотоцикла…       Из фантазии чертыхнувшегося Шастуна вырывает резкая боль на лопатке, которой он прислонился к окну. Он вздыхает, крутит в пальцах сигарету и тоскливым взглядом пробегает по комнате. Ему вдруг становится интересно, курит ли та девушка, которую он видел с Арсом — он упорно не хочет называть ее его девушкой, а поэтому изобретает все новые и новые способы избегать таких формулировок. То, что они встречаются, понятно как день, но мечтать-то можно?!       Парень сползает с подоконника, идет к двери в ванную. Там у него должны быть свечи, потому что каждый уважающий себя любитель романтики держит в ванной свечи. Чтобы понежить свою душу аристократа и иметь спички (зажигалки слишком громоздкие, ему не нравится), если вдруг резко захочется покурить. Вернувшись в комнату, Антон на всякий случай включает еще и кондиционер, прежде чем снова залезть на место у приоткрытого окна.       Почему-то кажется, что это очень невкусно. Ну, когда куришь сам, а не слизываешь дым из поцелуя, например… Антон вздыхает, оглядывается, не зная, как уместить в руках одновременно спичку, сигарету и коробок, и бессильно вздыхает. Наконец зажимает коробок между коленями, аккуратно чиркает по нему и подносит горящую спичку к сигарете.       Она берется неохотно, но в этих секундах — эстетика. Антон завороженно наблюдает за тем, как тлеет бахрома прессованной внутренности сигареты, и чуть не обжигает себе пальцы. Отложив спички подальше, еще какое-то время наблюдает за тонкой струйкой дыма с кончика, а потом вздыхает и на мгновение жмурится. Если это приблизит его к другому миру, к нужному образу, к тому, чтобы иметь хотя бы крошечный шанс — Антон раскрывает губы и подносит сигарету, неловко затягиваясь.       Мгновенно закашливается, дрожит и выплевывает дым, который заглотил сразу слишком глубоко. Чертов энтузиазм играет с ним злую шутку, и Антон давится своей первой сигаретой до слез. Смотрит на нее, прежде чем попробовать затянуться еще раз, и кашляет снова. Черт.       Быстро выдохнув остатки дыма в окно, он торопливо топает в ванную, чтобы затушить сигарету и смыть намек на пепел в канализацию. Опускается рядом с раковиной на колени на теплую плитку, бессильно ударяет ладонью мраморный пол и жмурится, утыкаясь в стенку лбом. Наверняка ни Арс, ни его девушка, ни Эд, ни кто-то еще так позорно не курит. Конечно, они бы даже не посмотрели в его сторону после такого ужаса. Ему что, десять? Девушки наверняка бы захихикали, а парни бы усмехнулись — не дорос ты еще до сигарет, маменькин сыночек, вали отсюда. И Антон бы пошел, потому что ему тут не место.       Он тихо всхлипывает и окончательно сползает на пол, сворачивается в клубок. Подносит к лицу сигарету — вместе с образом Арса теперь настойчиво рисуется его подруга, и от этого взгляд застилает пелена ревности. Антон признается сам себе в том, что никаких спасибо ему бы не хватило. Но ему и рядом не стоять с изящной девушкой из того мира. Да, с ней Арсу наверняка намного лучше, она — его, они так хорошо сочетаются, и…       Антон ломает в пальцах сигарету, растирает между пальцами табак. Тычется лбом в плитку и беззвучно плачет.

***

      Все повторяется, все в этом мире циклично. Как только ты ступаешь на скользкую дорожку свободы, обратно тебя не затащишь никакими наказаниями. Антон убеждается в этом, когда на четвертый день сидения дома готов лезть на стены и слезно царапаться в запертую дверь, только бы его выпустили еще хотя бы ненадолго. Каким чудом бунтарский дух уживается с привычной кротостью и подсознательным, инстинктивным желанием угодить, не вызвать злости — неясно. Как только спина затягивается неприятной коркой, как остывший пирог, и уже не мешает думать, парень садится за разработку нового плана.       Кажется, что нет ничего особенно сложного — всего-то сплести из простыней канат, вылезти из окна, перебежать двор и перелезть забор с той стороны, куда выходит меньше камер. До утра его не заметят, все нужные вещи на первое время можно собрать и в комнатах, чтобы какое-то время протянуть на воле, немного денег он тоже откопает, а там наверняка можно будет устроиться-пристроиться куда-нибудь. Это не так важно, важно убежать. Туда, где не найдут.       У Антона всего два варианта — либо податься отшельником в лес, либо затесаться в компанию… компанию Эда. Хотя бы на первое время. Они же не должны его выгнать? Может, это наивно, но вариант с лесом остается запасным, и Шастун особенно не расстраивается. Может быть, так даже лучше будет, он все-таки еще не решил, ревнует терпимо или не очень. Пока он не видит никаких девушек, а во снах чувствует только чужие руки и ничего лишнего — жить не очень сложно. Сложнее думать о следующей встрече.       В час икс Антон собирает в брендовую спортивную сумку базовый набор одежды, кладет воду, деньги и все документы, что есть у него под рукой. Дождаться вечера сложно как никогда, он успевает переделать все задания и от нервов особенно быстро съедает принесенный ужин. Родители не заглядывали к нему все это время, и на душе спокойнее. Чем меньше они видятся, тем Антону спокойнее, но он не уверен, считают ли взрослые это игнорирование благом или наказанием. Возможно, им просто все равно, но это к лучшему.       Кажется, что к лучшему складывается вообще все, потому что в полночь никто не мешает Антону распахнуть окно, придвинуть к нему немного кровать и, привязав длинный хвост гусеницы из постельного белья к ее ножке, выкинуть импровизированный канат в окно. Спускаться будет больно, он уже предвидит, но все что угодно — лучше, чем тут. Накинув сумку, парень стискивает зубы, сжимает руки на простыне на манер хвата спортивного снаряда и жмурится, тихо соскальзывая со второго этажа на плитку террасы перед западной столовой. Сейчас там никого, и Антон мысленно благодарит архитектора, что на первом этаже нет жилых комнат даже у прислуги.       Ночь холодная, колется под курткой и щиплет глаза. Антон ерошит волосы, всматриваясь в темноту, и глубоко вздыхает. Первый шаг есть. В нескольких десятках метров — клумбы и какие-то декоративные кустики, за ними темнеет забор. Постояв с полминуты на месте и прислушавшись к тишине, Антон делает несколько неуверенных шагов по влажному и все еще ненормально-зеленому газону. Потом переходит на небыстрый бег, просто не удержавшись, и морщится от боли от резких движений. Забор приближается со скоростью черепахи, как будто он бежит во сне, но Шастун старается концентрироваться исключительно на финальной точке и не обращать внимания на время.       Собаки лают сначала справа. Потом слева. Антон останавливается посреди газона, резко выдохнув, и беспомощно оглядывается. Почему сейчас?!       Лай приближается, а до забора еще определенно больше, чем до дома. У него есть секунды две, чтобы решить.       Сорвавшись с места и чудом не поскользнувшись подошвами кроссовок, Антон бежит обратно к дому, уже на бегу различая силуэты нескольких собак. Он вцепляется руками в покрывальную кишку, упирается скользкими кроссовками в стену и изо всех сил подтягивается, чтобы как можно быстрее оказаться выше. Собаки возмущенно лают, вполне логично реагируя на незнакомого человека, и еще какое-то время кружат под окнами, даже когда парень уже оказывается внутри комнаты.       Он садится напротив окна, еще какое-то время смотрит на улицу, раскрыв рот и глубоко дыша. Потом спохватывается затащить покрывала в комнату, ведь наверняка кто-то из прислуги пойдет смотреть, что случилось. Бессильно распластывается на животе по кровати, сбрасывает сумку. Вцепляется руками в волосы.       Почему он такой слабый? Почему не подумал о том, что сторожевые собаки не знают его, что ему придется с ними справляться? Почему настолько труслив, что не может просто пройти мимо собак, чтобы сбежать из домашнего ада? Ему тогда правильно сказали, слишком он нежный.       Приподняв голову от подушки, Антон шмыгает и подпирает руками щеки, несколько секунд вглядывается в темную стену напротив. Собаки затихли. Возможно, с ними удастся поладить? В конце концов, можно сходить к ним днем, познакомиться и дать себя узнать. Может, даже покормить их с руки? Не такой он и избалованный, может пожертвовать частью комфорта. У него есть еще одна сигарета, в конце концов. И еще много ночей, чтобы попробовать снова.       Утерев лицо, он садится на кровати и сбрасывает кроссовки. Да, ему просто нужно немного доработать план, и можно будет назначать новую вылазку. Пока не лег снег, у него есть много времени и попыток.

***

— Дополнительные занятия?       Мать смотрит бесстрастно, но очевидно что-то подозревает. Антон не видел ее две недели домашнего ареста, потом еще почти неделю учебы, а теперь сам пришел на разговор, причем с таким интересным предложением. Ему очень хочется освоить фортепиано, и да, он даже нашел хорошего преподавателя, выяснив в школе, где лучшие занятия в городе. Частные музыкальные школы требуют слишком много времени, а встречи один на один будут продуктивнее. Все это парень изложил в письме, которое через горничную передал Майе. И ждал такого же письменного ответа, что все это глупости. Но его вызвали в кабинет. — Да, я бы хотел научиться музыке. Мне кажется, это полезный навык. Учеба не пострадает.       Антон смотрит почти в глаза и нисколько не вздрагивает, когда женщина встает с места. Он держит руки за спиной, сведя лопатки до боли в заживающих ранах, и дышит ровно и бесшумно. Майя вглядывается в его лицо несколько секунд, потом хмыкает и отходит к столу. Перебирает листы из конверта Антона, в том числе исписанные почерком его учителя музыки — тот написал все контакты своего хорошего знакомого, что учит на дому. Личным рекомендациям профессионалов Майя верит безоговорочно. — Хорошо, мы договоримся о первом занятии на этой неделе.       Антон выходит из кабинета матери сразу же, как она дает согласие. И уверяется в том, что талантливый человек талантлив во всем — актер, скакун, а теперь гениальный шпион и мастер свести печать с официального документа на свою же записку с рекомендацией, списанной со слов одноклассника. И почему ему не место в преступном мире? Усмехнувшись, подросток выскальзывает в коридор.

***

— Мне говорили, у вас тут район криминальный.       Сережа, как он сам просил называть себя (мне еще нет и тридцати, что я буду как дед), хотя Антон и порывался первое время по привычке назвать его 'Сергеем Вячеславовичем', отрывается от объяснения базовых понятий нотной грамоты и вздыхает. Он видит, что школьник определенно где-то не на занятии, хоть и смотрит в стол и послушно переписывает все важное себе в тетрадь. Стоило сделать секундную паузу, как его мысли вырвались наружу. Антон смотрит своему новому преподавателю в глаза и наклоняет голову с самым невинным видом, так что мужчина быстро сдается. — Ну, вообще да, не самый спокойный. Сейчас у меня учеников меньше станет, сможем перенести наши встречи на пораньше, а то говорят, тут недавно парня одного избили вечером, — Сережа качает головой и подпирает щеку рукой, беспорядочно (на дилетантский взгляд Антона) ставит какие-то штрихи на чистом месте нотного стана в учебнике. — Лучше бы тебе не ходить тут одному. — Не переживайте, ой, извини, — Антон смущенно улыбается, сбившись на привычный официальный тон, — не переживай, меня все равно забирает водитель. А что тут, банды какие-то или просто, ну… гопники?       Сережа смеется и нарушает абсолютно все этикеты, легонько треплет Антона по русым отросшим кудрям. Ему кажется, что этот богатенький мальчик слишком невинный, чтобы знать обо всех неприглядных сторонах жизни. Все, где грязь, боль, страх — это ему неведомо, пугать его совершенно ни к чему, а лучше бы оставить в счастливом неведении. Но в его глазах такое искреннее любопытство, что удовлетворить его хочется чисто из учительского эгоизма и на остатках профессиональной деформации. Мужчина вздыхает и откладывает карандаш. — Тут и гопники есть, но они не самое страшное. Они знаешь, ну, ненадолго тут, обычно на праздники или еще какой повод выпить. Есть тут одна компания, все подростки, вроде тебя, только отбитые на голову. Пьянствуют, дебоширят, угоняют машины и вообще вандалы. Стекла иногда выбивают там, ну, всякое неприятное делают. Не любят богатых, видимо, за свободу, равенство и братство, — Сережа невесело улыбается и укладывает ладонь на плечо Антона. — Поэтому тебе и твоему водителю лучше все равно не кататься здесь много, они все молодые, но борзые, кто знает, что сделать могут. Тем более стаей.       Антон сосредоточенно кивает, и Сережа ни на секунду не задумывается, что нисколько не отговорил подростка от ночных прогулок, а только сильнее разжег интерес. Шастун уже видел граффити на стене того дома, где теперь будет заниматься музыкой, и в кошмарном сплетении букв почти разобрал инициалы. Ему кажется, что новый план должен сработать безупречно, ведь теперь у него есть абсолютно легальный предлог бывать здесь. И намного больше возможностей видеть Арса.       Сережа возвращается к объяснению терминов, Антон снова записывает за ним в тетрадь и сосредоточенно запоминает то, что ему вообще никогда не пригодится, скорее всего. Самое интересное — сразу несколько инструментов, что стоят в разных комнатах квартиры Лазарева, собранной, видимо, из двух или трех на этаже. Антону хочется спросить, как он сам такой небедный выживает в криминальном районе, но постепенно непрошенное любопытство стихает, стоит с головой погрузиться в изучение новой для себя сферы. Под конец вводного занятия Сережа торжественно дает прикоснуться к клавишам, а сам играет что-то невообразимо невероятное, и Антон понимает, что своей выходкой убил сразу двух зайцев.       В первый раз они заканчивают чуть раньше, и оба знают, что в таком случае надо звонить водителю и сообщать, но Сережа машет рукой, мол заняться им нечем, ради получаса столько лишних телодвижений. Он предлагает Антону чай и сладости, чтобы мозг восполнил энергию, и про себя удивляется, каким восторгом отзывается ученик на такое простое предложение. А ему казалось, что богатеньких детишек должны баловать так, что они в сторону всего, что дешевле МРОТ за грамм, даже не смотрят.       Но Шастун устраивается у него на кухне, как там и должен быть, рассматривает фотографии, даже порывается помочь с чаем. Они как-то сразу находят общий язык, оба про себя выдыхают: Сережа рад, что от парня не несет снобизмом и 'вы все мне обязаны', а Антону очень нравится такое простое к себе отношение, когда он наконец-то может выдохнуть. Его предупреждали, что в этой квартире никакой субординации, что учат хорошо, но атмосфера на занятии невозможная, а он не понимает — что невозможного в том, что тебя воспринимают как обычного человека?       Сережа садится рядом и ставит на стол две чашки чая, двигает ближе к Антону пиалы с печеньем и маленькими конфетками. Чай пахнет медом и какими-то травами, Антон попросил насыпать ему побольше сахара, и теперь от густого душистого аромата чуть не роняет на стол слюни. Мужчина наблюдает за ним с улыбкой. — Антон, а почему ты захотел заниматься музыкой? — Вдруг спрашивает Лазарев, отставив свою кружку. Антон сосредоточенно жует печенье и отвечает не сразу. Интересно понаблюдать за тем, как меняется выражение его лица — парень как будто надевает маску, и живыми остаются только глаза. Сережа замечал, что это свойственно многим из его учеников, и чем выше статус, тем более явно это видно. Интересно, что происходит в богатых семьях такого, что так отпечатывается на детях? — Честно? — Сережа кивает, и у Шастуна вырывается короткий непроизвольный выдох. Он теребит крошащееся печенье в пальцах и сыплет крошки на скатерть. Ему не хочется обманывать этого милого человека, но как рассказать о корысти своих мотивов, он тоже не знает. — Я… хочу произвести впечатление на одного человека. Это не родители, они вообще не думали, что я когда-то стану музыкантом. — Странно, у тебя очень музыкальные руки, — Антон кашляет чаем, недоуменно уставившись на Сережу. Тот жмет плечами. — Когда начнешь играть что-то полноценное, увидишь сам. — Спасибо за комплимент, — смущенно улыбается парень. Наверное, тут особенные флюиды у всего района, а не у отдельных людей, потому что как это объяснить иначе. Они все слишком простые, и это выбивает из Шастуна старательно прививаемую холодность и отстраненность. Он ерзает на диванчике: — А талант у меня есть? — Честно? Никакого, — беспечно отвечает мужчина, рассмеявшись, и Антон возмущенно шикает на него, прежде чем снова улыбнуться.

***

      Антон выходит на улицу из подъезда Лазарева и замечает, как с парковки невдалеке отъезжает его машина. Теперь его не отпускают одного вообще ни на шаг, но он не видит ничего, кроме новой цели, и ему уже плевать, насколько досконально отец хочет его контролировать. Он не понимает, почему за прошедшие шесть занятий больше ни разу не видел компании Арса или его самого. Никаких новых следов разрушений, свежих граффити, даже никаких толковых сплетен. Он иногда спрашивает Сережу, не происходит ли чего жуткого в последнее время, но тот радостно отвечает, что все чуть утихло. У Антона нехорошие предчувствия.       Он садится в машину и уже почти без боли может откинуться спиной на сидение. Он разглядывает в окно чужой район, силясь заметить хоть какие-то царапины, напоминающие о том, что здесь опасно, но не видит ничего. В позднее время тут ходит много подозрительных лиц, но Антон ни разу не узнавал никого из них, даже такой выделяющийся в толпе Эд почему-то не появляется. Он обиженно сопит и сует руки в карманы куртки. Парней криминального вида на обочинах — выбирай любого, но все не те.       Играясь с окном, Антон опускает и поднимает темное стекло, впуская в стерильный салон запах сигарет, кошек и холодной грязи улицы. Этой жизни, которая стала теперь ему чуть ближе. Опустив стекло до предела, он ненадолго высовывается наружу, как щенок, и прикрывает глаза, подставляясь под свежий воздух. — Мне не очень хорошо, я хочу проветриться, — лениво объясняет он водителю и почти слышит, как тот недовольно моргает, снова переводя взгляд на дорогу. Антон чувствует повороты и слегка покачивается вслед за ними, пока машина медленно и аккуратно выезжает из лабиринта арок и проползает по разбитому асфальту со скоростью хромой собаки. — Не вывались, мелкий.       Антон распахивает глаза, мгновенно подрывается на сидении и стукается об часть двери затылком. Уплывающий за поворот Эд машет в его сторону сигаретой и посмеивается. Сердце начинает стучать слишком быстро, уже привычно слишком быстро, Шастун сворачивается на сидении и прячет улыбку в ладонях. И даже не замечает, что водитель с брезгливым и чуть испуганным выражением скорее закрывает его окно.       Наконец-то.