Псы не едят канареек

— Антон, а ты когда-нибудь пробовал алкоголь?       Антон поднимает голову от фортепиано. Последние минут десять они с Сережей сидели в ленивой тишине, когда Шастун время от времени трогал клавиши и пробовал аккорды, разбирая ребусы на нотном стане. В лихорадочно исписанной тетради едва ли что-то понятно, и парень бы ругался, что руки заполнявшему надо выдрать, но он сам писал это вчера же вечером, так что терпеливо, высунув от напряжения язык, перебирал ноты. Сережа же как-то умудрялся слушать его и замечать, когда ученик фальшивит, чтобы поправлять. — Нет, не пробовал, — Антон хмыкает, скользит взглядом по силуэту мужчины в кресле у окна, цепляясь за полупустой бокал в его руке. Лазарев спросил, будет ли он против легкого дополнения к их обычному занятию, но Шастун против не был. Ему кажется, что приятную атмосферу не испортит лишний бокал вина, хотя он и не уверен, сильно ли это бьет в голову. — Родители запрещают? — Да нет, вроде, мы не говорили о таком, — Антон касается клавиш наугад, и получившийся звук вдруг очень гармоничный: Сережа удовлетворенно цокает со своего места. — Просто случая не было, да и где я его возьму. Только с восемнадцати же продают. — И друзья ни разу не предлагали?       Антон открывает рот, чтобы сказать, что у него нет таких друзей, а потом резко осекается. Память услужливо подкидывает эпизод с той сентябрьской ночи, когда он первый раз вкусил свободы и увидел Арса. Он до сих пор помнит все до мелочей, ему снится эта встреча чуть ли не через день, и каждый раз он думает, что стоило согласиться выпить, напроситься поехать с ними, может быть, его бы никто не нашел, он бы смог остаться в их компании, и на месте той девушки сейчас был бы сам… Парень вздыхает, еще раз оглаживает гладкие клавиши, похожие на ровные брусочки пастилы, и мотает головой. — Нет, как-то я не завел друзей среди тех, кто может предложить мне алкоголь. — А я не в счет? — Сережа улыбается, приподнявшись в кресле, и с мягкой улыбкой смотрит на своего ученика.       Антон на секунду тушуется и тупит взгляд в клавиши. Он чувствовал, что в их отношениях с Лазаревым есть какая-то особенная теплота, не совсем характерная для общения с преподавателем, замечал от мужчины заботу и искренний интерес, но набраться наглости и назвать происходящее дружбой не решался никак. Мало ли у Сережи таких вот учеников, с которыми он пьет чай, обсуждает дела в школе и смеется в перерывах на занятиях? Шастуну кажется, что прилично, и переоценить себя он не хотел. Ну, ровно до этого момента. — А мы друзья? — Юноша недоверчиво щурится, подняв голову, и Сережа уверенно кивает. Допивает вино и ставит бокал на стол. — Если ты хочешь, я был бы рад назвать нас друзьями. — Очень хочу, — Антон улыбается и стирает румянец смущения тыльной стороной ладони. Потом облизывает губы, выжидая от преподавателя следующей фразы. А тот молчит и долго сидит с закрытыми глазами, покачивая носком домашней тапочки. Антон прокашливается и берет еще один аккорд. — А ты будешь предлагать мне алкоголь? — А я все ждал, спросишь ли, — Сережа приоткрывает один глаз с довольной улыбкой и приподнимается с места. Обходит фортепиано, встает за спиной Антона и опускает ладони ему на плечи. Потом наклоняется с заговорщическим шепотом: — Родителям не расскажешь? — Нет, обещаю, — сглотнув, отвечает тоже шепотом замерший Антон. От тепла чужих рук и близости у него по загривку бегут мурашки, но не настолько, чтобы перед глазами мутнело. Он с усилием заставляет себя успокоиться и оборачивается. Сережа отходит на шаг. — Мне очень интересно. — Я вижу, — хмыкает мужчина, оценив блеск в зеленых глазах. — Начнем сразу с вина? Наверное, это правильно, чтобы не отбить у тебя желание совсем… — А пиво есть? — Антон не сдерживается и тут же жалеет, прикусив язык. Сережа удивленно хмурится, но юноша заговаривает первым, перебивая его удивление: — А то слишком крепкое не хочу, мне же еще домой потом ехать. — А, ну, есть, наверное… Не осуждай меня, я не алкоголик, просто одинокий мужчина, — Лазарев смеется и отворачивается, подхватывает со столика свой бокал и жестом предлагает встать. — Собери тетради и закрой инструмент, я пока найду, что тебе выпить.       Антон кивает и торопливо подскакивает с места, запихивает все свои учебные принадлежности в сумку и аккуратно опускает крышку фортепиано. Сережа уже гремит чем-то на кухне, так что слышно его через несколько стенок. Антон подхватывает вещи и выходит сначала в гостиную, а потом в арку короткого коридора, соединяющего ее с кухней. Лазарев копошится в ящике холодильника, нагнувшись и бурча что-то недовольное, а потом с победным возгласом достает бутылку темного пива и оборачивается к своему ученику. — Я не уверен, что это хороший пример, на самом деле. Но лучше так, чем где-то в подворотне, да? — Сережа смеется, берет вино и кивает куда-то за спину Антону. Тот неуверенно улыбается, снова гася воспоминания о подворотнях. — Пошли на балкон, там красиво, лучше, чем на кухне сидеть.       Антон не помнит, чтобы в квартире у Лазарева был балкон, что неудивительно — они проходят через большую темную комнату, видимо, хозяйскую спальню, чтобы выйти на него. Сережа расставляет на подоконнике бутылки, пока Шастун осматривается. Небо уже совсем темное, даже синевы не разглядишь, и в соседних домах горят контрастные окна, мешая разглядывать звезды или что еще там может захотеться. Сережа открывает окно, и с улицы заползает прохладный воздух, лизнув горячие в предвкушении щеки. Антон глубоко вдыхает, а потом оглядывается на мужчину и берет у него услужливо открытое пиво с тихой благодарностью. — Ну как? — Сережа наблюдает за смесью не самых приятных эмоций на лице парня и улыбается. — Оно вишневое, должно быть не таким мерзким, как обычное. Говорят, мол, бабское, но по мне так ничего. — Да, ничего, — сморщившийся Антон кашляет в рукав и с подозрением заглядывает в горлышко. На вкус противно, конечно, и вишня там едва ли чувствуется, но в целом… Почему бы и нет? Он делает еще один глоток и облизывается, как попробовавший лимон котенок, зажмурившись. В ответ на Сережин смех сбоку приоткрывает глаза. — Выгляжу смешно? — Да нет, как и все. Никому не нравится с первого раза, — Лазарев пожимает плечами и пьет свое вино прямо из бутылки, наплевав на эстетику. — Мне нравится, — тихо отвечает Антон, постукивая пальцами по темному стеклу. Сережа рассеянно кивает.       Воздух несет запах сигарет, холод ночного ветра и далекие разговоры, смешанные с музыкой и криками. Антон закрывает глаза, высовывается дальше из окна и прислушивается к своим ощущениям. Настойчиво химический привкус вишни во рту разъедает хмель, Сережа рядом тихо напевает какую-то попсовую мелодию, а потом несдержанно ругается, когда громкий мат откуда-то из двора перебивает его лирический порыв. Ветер шевелит русые кудри челки, поглаживает по щекам и гонит мурашки по голой шее. Антон делает еще один глоток и улыбается, открыв глаза в угольное небо.       До слуха доносится рев моторов, то ли мотоциклы, то ли машины, не разберешь. Антон почти видит, как компания Арса, собравшись на очередную вылазку, с музыкой и смехом проезжает по лабиринту улочек, рисует граффити на бетонных многоэтажках, пьет пиво и радуется жизни. Воздух пахнет сыростью и сигаретами, и под закрытыми веками Антон видит себя, сидящего на одном из байков с бутылкой пьяной вишни в руках, такого же дикого и никому не обязанного. Свободного.

***

— Этот университет будет лучшим вариантом. Прочитаешь программу и требования, мы обсудим с твоими репетиторами и преподавателями, как скорректировать план обучения. До конца полугодия посмотрим на прогресс, а там, если что, изменим расписание.       Антон стоит в кабинете матери, вытянувшись в идеально прямую и идеально безразличную фигуру, и смотрит куда-то за спину Майе, в серое окно. Ему абсолютно не интересно, что там по поводу его поступления, потому что его будущее, как и всегда, решили без его участия. Ему не хочется тратить силы на эмоции, и мать читает в выражении его лица смирение и согласие, но все равно немного хмурится. В последнее время Антон подозрительно тихий и делает все, как ему будет велено, и неясно, то ли его бунтарский дух наконец-то сломила жестокость наказаний, то ли он копит силы. Муж абсолютно уверен в первом варианте, но сама Майя отчего-то не доверяет сыну. — Антон, ты согласен? Все нормально?       Антон удивленно моргает и косится на женщину. Она действительно интересуется его состоянием? Занятно, с чего бы такое вдруг случилось. Слишком старательно он следует всем указаниям родителей после внезапного приступа бунтарства? Антон хмыкает и мотает головой, роняя кудряшки в беспорядок. — Не переживай, все нормально. Я согласен, да, отличный вариант.       На секунду они встречаются глазами. И обжегшись, снова отворачиваются. Майя складывает бумаги в стопки и напряженно сводит брови, Антон снова расслабленно изучает что-то за окном. Сережа пообещал ему, что когда-нибудь они повторят вечер с неторопливым распитием пива на балконе, а еще — что со временем вкус перестанет быть таким мерзким, если задаться целью к нему привыкнуть. Антон умеет привыкать ко всему мастерски, так что переживать не приходится. Он ждет знака, что может быть свободен, чтобы вернуться в комнату, но мать не торопится отпустить его.       Небо темнеет и мутнеет, как пыльное стекло, а Майя продолжает сосредоточенно перебирать документы. Антон наблюдает за ней, и женщина начинает путаться, смешивая листы из разных стопок. Подросток позволяет себе улыбнуться краешком губ, и Майя, как будто почувствовав, тут же откладывает бумаги. Антон снова сводит лопатки и поднимает голову. — Мы уедем на эти выходные, уедем завтра вечером. Останешься один, но я предупрежу Стаса, чтобы он забрал тебя в субботу, и оставлю тебе его номер на всякий случай. В эту субботу нет дополнительных занятий, как я помню, поэтому водитель тебе не понадобится. Оксана будет в доме. Мы приедем рано утром в понедельник.       Антон чуть наклоняет голову и смотрит мимо лица матери. Та выдыхает с заметным облегчением, поймав кивок, и тянется за одной из тех стопок, что сложила первой. Складывает бумаги в один большой конверт и встает вместе с ним, подходя к Антону почти вплотную. От нее слишком сильно пахнет духами и косметикой, и этот насыщенный пудровый запах вызывает желание чихнуть. Майя передает конверт сыну и еще раз заглядывает ему в глаза. Антон считает про себя секунды, и на десятой ловит на краю поля зрения едва заметный жест. Тут же, кивнув и почти прошептав 'Я все понял', он быстро разворачивается и выходит из кабинета.       Майя возвращается в кресло и с тяжелым вздохом прикрывает глаза. Как проверить свои странные предчувствия, у нее нет вариантов.

***

      Шнурок почему-то никак не хочет продеваться в отведенную ему дырочку, и Антон раздраженно пыхтит, присев и мучаясь с ботинком намного дольше, чем положено. Дима стоит рядом и скорбным тоном распинается о том, как бы хотел, чтобы его родители тоже уехали куда-нибудь на пару дней, забрав заодно с собой младших двойняшек. Что творится в доме у Позовых, в начале осени обзаведшихся пополнением, Антон представлял очень слабо, потому что был единственным ребенком, даже без двоюродных-троюродных одногодок или младших детей, но другу сочувствовал искренне. — А сегодня еще ЦСКА и Локомотив играют, я посмотреть хотел, а мелкие наверняка не дадут, ты бы слышал, они почему-то кричат на весь дом, я вообще не представляю, как няня с ними в одной комнате с ума не сходит, потому что даже я уже близок, это невыносимо… — Дим, слушай, — Антон перебивает друга на полуслове, подняв голову от многострадальной обуви. Позов недовольно бормочет что-то еще несколько секунд, а потом кивает, мол, слушает. — А ты можешь сегодня сделать вид, что звонишь мне, и мы вместе матч смотрим? Ну и родителям сказать, если что. — Это зачем? Тебе нужно алиби?       Дима видит насквозь, а Антон не хочет юлить, поэтому смиренно кивает. Он очень старался придумать адекватную причину, зачем ему может понадобиться такого рода помощь, но одноклассник не задает никаких вопросов, только еще раз кивает и соглашается. Где в своей странной жизни Антон успел совершить столько хорошего, чтобы заслужить Диму Позова, он абсолютно не понимает. Но когда разбирается с ботинком, встает и крепко обнимает друга. Тот с показным недовольством обнимает его в ответ и легонько похлопывает по мягкой спине в куртке. — Буду должен, Дим. — Ну конечно, отвертишься ты. Сочтемся.       Антон улыбается, прикрыв глаза, и долго не разрывает объятия. Дима начинает бубнить, что у него скоро дополнительные занятия по биологии, на которых он не хочет получить нагоняй, и приходится отпустить его. К парковке они выходят вдвоем, прощаются еще раз, а потом Антон заваливается на сиденье услужливо открытой машины и растекается по нему в предвкушении вечера. Конечно, водитель обо всех его передвижениях сообщает, Оксана наверняка тоже сообщит, и вообще он уже со вчерашнего вечера под тотальным контролем, но это не особенно пугает. Сейчас у него больше суток абсолютной свободы, и каждый их час Антон продумал до мелочей.       Дома он первым делом идет знакомиться с собаками. Особенной надежды подружиться нет, конечно, но сделать так, чтобы они не воспринимали его чужим — легко. Скрепя сердце и старательно заглушая дрожь в коленях и вспотевших ладонях, Антон дает обнюхать себя каждой собаке, долго сидит рядом с ними, зажмурившись и едва переводя дыхание, и очень надеется, что они его запомнят. Оксана вздыхает, когда шерсть на одежде подросток объясняет психологическими тренировками, и удивленно и долго смотрит на него после заявления, что стирать ее пока не надо. Антон не уверен, может, повадки хищников такие, что им лучше будет запомнить свой же запах?       Дождаться ночи становится испытанием. Антон кидает в сумку остатки карманных денег, теплую одежду на всякий случай и множество ненужных мелочей. Предупреждает горничную, что завтра планирует целый день посвятить подготовке к учебной неделе, поэтому его лучше не трогать, а еду он возьмет с собой в комнату. Девушка не протестует, и в сумку отправляются какие-то хлебцы с намеком на зож, упаковка сока, несколько батончиков и пара яблок. Вряд ли на этом можно протянуть долго, но Антон решает, что в крайнем случае купит еще. С тяжелым багажом побег представляется не таким возможным.       Как только время переваливает за полночь, Антон открывает окно. Снаружи холодно, намного холоднее уже, чем неделю назад на балконе у Лазарева. Антон снова плетет импровизированный канат и спускается по нему отработанным движением. В этот раз он короче, чтобы попытаться закинуть хвост обратно в окно — получается не с первой попытки и не особенно удачно, но по крайней мере простыня не мотается на ветру и не собирается стучать в стекла, что уже не привлекает столько внимания. Антон вытирает о плотные джинсы влажные пальцы и оглядывается.       В темноте к нему неслышно подбирается несколько собак с разных сторон. Подросток замирает, едва отлепившись от стены, и сильно жмурится, пока животные подходят и обнюхивают его. Сердце бьется так гулко, что слышно через свитер и плотную куртку, но собаки вполне дружелюбно машут хвостами и не проявляют агрессии, и Антон выдыхает. Он делает несколько шагов к забору, и свора заинтересованно провожает его, беззвучно кружа по бурому газону. Идти приходится наугад, потому что телефон остался в спальне, а глаза пока не привыкли к темноте.       Собаки не отстают до самого забора, а там, еще раз обнюхав ноги, наконец разбегаются по своим важным собачьим делам. Антон прислоняется лбом к холодному металлу панели ограды и стоит так с минуту, выравнивая дыхание и восстанавливая хотя бы часть умерших нервных клеток. Он успевает адаптироваться к отсутствию света и почти сразу находит нужное место, где забор чуть ниже, чем в остальных местах. Забираться на него больно — узкий слой металла режет пальцы даже через перчатки, а влажная обувь скользит по борту. Антон далеко не спортсмен и успевает порядком устать и вспотеть в своей экипировке, прежде чем подтягивается выше и садится на опору.       Он оглядывается. За голым садом чернеет громадина дома, почти везде уже выключен свет. Комнаты прислуги находятся в другом крыле, которое отсюда не увидишь, и понять, спит ли оставшаяся в доме Оксана, невозможно. Антон скользит взглядом по темным окнам, морщится, зацепив собственную спальню, и сильно сжимает пальцы. У него еще есть выбор, еще есть возможность сделать вид, что он не подумал, поторопился и вообще ничего такого не хотел. Даже простыню можно выловить при желании и забраться обратно, ну или дождаться утра, когда двери снимут с сигнализации, и пройти нормальным путем. И все будет как раньше, никаких рисков, никаких проблем. Антон глубоко вдыхает до боли холодный воздух.       И спрыгивает на асфальт с другой стороны забора.

***

      У Антона стойкое ощущение дежавю. Он бежит по пустым темным дворам, задыхаясь от волнения и ощущения самого сладкого, томительного и манящего — пьянящей свободы. Он не помнит, сколько уже пробежал, и с огромным усилием воли напоминает себе останавливаться и переходить на шаг хотя бы иногда, чтобы не упасть в обморок и не потерять все силы на середине дороги. У него колет в боку и сводит икры короткими судорогами, и только это мотивирует упасть на ближайшую лавочку, чтобы дать себе отдышаться.       Вокруг ни души, даже машин почти нет. Антон сползает по спинке и открывает глаза в небо. Кажется, там даже есть звезды, и юноша вытягивает к ним руку. Ощущение, что на ладони должен остаться блеск, но, кажется, на ней ничего нет. Антона это не расстраивает, он улыбается и разглядывает складки бархатного небосвода, оказывается, вовсе не черного, а только насыщенно синего. Ему так спокойно сейчас, что можно писать книги по умиротворению души, создавать курсы медитации и прочее, что там сейчас любят. Единственный вопрос, который его гложет, уже почти что решен.       Он заставляет себя подняться и пойти дальше. Каждый поворот он помнит в мельчайших деталях, он бы тут и с завязанными глазами прошел, столько раз бывал. Каждый рисунок на стене, каждого побитого жизнью лебедя из колеса он знает наизусть, только на ямках в асфальте пока спотыкается, но это наживное. Где-то в окнах горит свет, и Антон завороженно заглядывает за разноцветные шторы и паутину тюля. Крохотные комнатки с цветастыми обоями, уставшие женщины на кухнях, курящие на балконах мужчины. Антон чуть не входит в столб на перекрестке, заглядевшись, и возвращает свое внимание на дорогу.       По ощущениям, проходит примерно час, когда он добирается до дома Сережи. Там останавливается, снова присев на лавочку, и ищет взглядом нужные окна. Балкон закрыт, в спальне темно, но в комнате с фортепиано горит едва заметный свет. Антон прикрывает глаза, представляя, как его преподаватель медленно перебирает клавиши, а по квартире расплывается что-то очень гармоничное и приятное. Ему так неловко, что он не предупредил Лазарева, а тот будет его ждать, что на секунду в сердце колет — может, вернуться? — но Антон быстро прогоняет эту мысль. Как только все утихнет, он обязательно найдет способ встретиться с Сережей, объяснить ему все и извиниться. Сейчас просто нет возможности.       Он встает и снова бодрой трусцой забегает в одну из арок. Двор, где он в прошлый раз встретил Арса, совсем недалеко отсюда, непонятно, правда, в какую сторону, но разве у Антона мало времени? Можно рассмотреть стены с незнакомыми граффити, поискать на дорогах следы колес, а в отражениях окон — страх перед компанией неуправляемой молодежи. Ветер во дворах-колодцах норовит забраться под куртку, и Антон поплотнее кутается в капюшон, натянув его поглубже. Где-то за пределами обзора остается внушительная часть округи, но отморозить уши — перспектива неприятнее.       Еще через какое-то время энтузиазм начинает уверенно гаснуть, потому что никакой из дворов не намекает на присутствие в нем компании Арса ничем. Наверное, это глупо — ждать настолько очевидные следы их жизни, но других вариантов и нет. И Антон бродит по бесконечным лабиринтам арок, лестниц и труб, забредая все дальше в неизвестную ему территорию. Его настолько поглощает напряженное всматривание в темноту в поисках хотя бы чего-то, что оклик он замечает не сразу.       Тут же замирает, не заметив собственного изменившегося дыхания. Плохо разбираемый голос зовет его, и Антон стягивает капюшон, несмело оборачиваясь. — Шкет, я те говорю, ты че тут… Э, погодь, мы че, знакомы уже?       Антона пробирают мурашки ужаса.       Знакомый рыжий парень похабно скалится, подходя ближе. Антон пережимает руками ремешок сумки и делает шаг назад, пока компания все надвигается и надвигается на него. Мозг лихорадочно вспоминает, что делать в такой ситуации. Ощущение дежавю накатывает с двойной силой.       Подросток резко разворачивается и бежит в темноту, поскальзываясь на щебенке и едва вписавшись в первый же поворот. Компания бросается за ним с улюлюканьем и матами, как свора, загоняющая добычу. У Антона перед глазами белые мушки, он бежит изо всех сил, а уставшие мышцы обжигает огнем на каждом движении.       Он сбрасывает сумку, потому что с ней тяжело. Перепрыгивает через трубы, расцарапав ладони и оставив на них и одежде следы ржавчины. Легкие работают на пределе, со вдохом неизменно покрываясь сотнями крошечных игл. Антон не замечает боли, когда падает на очередном повороте и рвет джинсы, и оглядывается, забежав в крошечный садик.       Остановившись отдышаться, Антон осматривается: уснувшие кусты совсем прозрачные, он повинуется подсознанию и садится на колени. Левое сильно саднит и ноет, но это неважно. Антон оглядывается, не слыша ничего из-за собственного шумного дыхания, которое он изо всех сил старается сдерживать, и бешеного стука крови в ушах. Где-то под ребрами неприятно тянет, и белые мушки перед глазами еще танцуют. Но вокруг, кажется, никого.       Антон сидит под кустом еще с минуту, наверное, и аккуратно выползает во двор. Слышно далекие басы, шорох ветра в голых ветках и суматошный пульс. Шастун вытирает лицо грязной ладонью и крадется к арке, оглядываясь в ту сторону, откуда прибежал. — Допрыгался, зайчонок?       Он не успевает вскрикнуть, потому что рот ему зажимает чья-то потная рука, и уже через секунду его с силой впечатывают лопатками в кирпич арки. Антон кашляет и жмурится, отворачивается, и звонкой пощечиной его возвращают в подобие чувства. На глазах застывают слезы обиды. Сколько можно повторять его собственные воспоминания? — Думал, я тебе уйти дам? После того, как твои дружки меня и моих парней отмудохали? Не-ет, крысеныш, ты так просто теперь не отделаешься, я тебя заставлю ответить… — Рыжий неприятно скалится и сжимает руку на шее Антона. Сплевывает в сторону и принимается рыться в кармане куртки. — Нет у меня… никаких дружков… — Антон хрипит и бесполезно мечется, царапая по рукаву на душащей его руке. Нехватка кислорода чувствуется слишком ярко, и он почти не контролирует свои движения. — Ах нет? А Арс тебе кто, не дружок разве? Думаешь, он за всех подряд заступается, а? Рыцарь, ебать его…       Откуда-то приходят другие парни, и все они пьяно гогочут над словами своего главаря. Антон пытается разглядеть их лица, но взгляд мутнеет, и он с трудом фокусируется даже на том, что совсем близко к нему. Рыжий достает из кармана что-то блестящее и сует под нос задыхающемуся подростку, дожидаясь, пока тот сообразит. Кастет отсвечивает на пальцах голодным блеском. — Может, еще потом обсудим, кто тебе Арс, друг ли, брат ли, может, любовничек… Если сможешь поддержать разговор, конечно.       Антон ощущает сначала то, что рука на шее ослабляет хватку, и торопится вдохнуть, но его мгновенно бьют в лицо. Сильно и прямо, так что затылком он врезается в кирпич и болезненно скулит, тут же теряя ориентацию. Рыжий останавливает его, больно вцепившись рукой в волосы, заставляет стоять на ногах. И почти ласково стирает кровь со щеки Антона, сочувственно цокнув. — Знаешь, мне даже жалко твое личико портить, слишком уж ты смазливый. Попозже, как закончим с уроком, мы еще проверим, на что годятся твои очаровательные пухлые губки…       Антон плюет в лицо рыжему, тут же осекшемуся, и получает сильный удар под ребра. Его ненадолго отпускают, и он сползает на асфальт, пока парень напротив стирает с щеки кровь и слюну. Компания вокруг затихает и смыкается в плотное кольцо, не оставляя шанса. Антон тяжело дышит, запрокинув голову и улыбаясь разбитыми губами. — А не пошел бы ты, а?       Рыжий реагирует мгновенно, пиная куда-то в копчик. Антон сворачивается в клубок, стискивает зубы и пытается прикрыть руками голову. Его пинают часто и сильно, но он старается держаться, пока удары сыплются по ногам и спине. Больно, больно до ужаса и неконтролируемых слез из глаз. Парни вокруг молчат, и эхом в арке разносится сосредоточенное сопение, тихие всхлипы и глухие звуки ударов. А потом Антона снова тянут вверх за волосы.       Он с шипением дергается, выпрямляется, чтобы получить еще один удар в живот. Его опять припирают к стенке, и рыжий бьет его снова. И снова. В живот, в ребра, в бедра и пах. Антон закрывается, но каждый раз рука, запутавшаяся в кудрях, дергает и бьет его затылком о кирпич. С каждым таким ударом сознание медленно заволакивает ватой, и боль в теле становится не такой ощутимой. Рыжий наклоняется и шепчет что-то неразличимое, снова сжав руку на шее, и Антон почти готов провалиться в обморок. Жаль, что Сереже ничего так и не объяснил… — Арс! Деру!       Крик доходит до мозга не сразу. Компания шакалов пугливо рассыпается в стороны, и до слуха доползает приятный рокот приближающихся моторов. Антон открывает глаза и с мстительным наслаждением провожает взглядом скривившегося и сморщившегося парня. Рыжий скрывается вслед за своими гиенами, напоследок выплюнув еще что-то оскорбительное, но Антону уже все равно. Он сползает на асфальт, закрывает глаза и падает на бок. Наверное, бог или кто там есть услышал его и явился в образе самого страшного для местных аборигенов врага. Наверное, это как в том мультике, там еще стая волков была и тигр какой-то, уже точно не вспомнить… — Эй, эй, очнись, ну. Антон, все нормально, все хорошо.       Бархатный голос ложится бальзамом на прикрытые ватой перепонки. Антон слабо улыбается, потому что сил на большее не хватает, и дергает рукой. Та безвольно шлепается в грязь, так и не нащупав опоры. Через секунду ее накрывает чужая теплая ладонь, а потом и вторая. До носа кроме крови доползает запах знакомых сигарет. — Не дергайся, малыш, не дергайся. Все хорошо, я здесь, — невидимый Арс успокаивает откуда-то сверху, и задергавшийся Антон поддается и затихает. — И почему ты такой невезучий, а? Просил же не приходить, а ты… — Я хотел… тебя увидеть…       Антон не уверен, говорит ли вслух, но Арс все равно продолжает поглаживать его по ладони. Где-то рядом раздается еще один знакомый голос — суки, может, им вообще руки оторвать? — и Шастун снова улыбается под поток неизощренных матов от Эда. Ему снова спокойно, он снова постиг дзен и готов отправляться в нирвану, лучше уже не будет. Он расслабляется окончательно, роняя голову на шершавый асфальт. — Эй, ну, ты куда? Постарайся не отключиться, мы сейчас что-нибудь придумаем… Слышишь меня, Тош?..       Теплые руки подбирают его с земли, перехватывают удобнее и поднимают. Арсений продолжает шептать что-то ласковое, и Антон утыкается лицом в его плечо. Если бы у него был выбор — он поступил бы абсолютно так же. Тепло убаюкивает, усталость и боль берут свое, и не получается даже открыть глаза, чтобы убедиться, что все это не мираж. Антон проводит носом по влажной коже на шее несущего его парня. Арс пахнет одуряюще вкусно. И, кажется, замечает этот жест, потому что тихо смеется. Но Шастуну уже нет дела, он медленно, но уверенно проваливается в бессознательное раньше, чем его укладывают на заднее сидение подъехавшего автомобиля.