Псы не едят канареек

       Сдвоенная алгебра тянется бесконечно долго. Все старательно переписывают с доски вывод очередной теоремы, и в классе слышно только напряженное сопение и редкие пояснения учителя. Антона эта удручающая тишина усыпляет, он медленно, но верно сваливается с руки, на которую уперся, и пытается не моргать слишком часто. Соблазн оставить глаза закрытыми просто неимоверный.       Антон смотрит на крошечный багровый кругляшок на рукаве и облизывает губы. Он не помнит, когда и где вчера поцарапался, и вообще обнаружил небольшую рану на запястье только в школе, когда на светлой рубашке от неосторожного движения выступила кровь. Это пятнышко держит его в сознании, затмевая собой стресс от обилия впечатлений и усталость от очевидного недосыпа.       Антону не нравится кровь, не нравится боль, потому что даже богатый опыт не делает порог выше и не притупляет ощущений. Он привык к тому, что его тело часто изранено пытками воспитания — как показала практика, бесполезного, усмехается он про себя — и смирился даже с побоями, которых стоило вырваться на волю, чтобы увидеть Арса и ребят. Он приучил себя абстрагироваться и не думать о происходящем, когда его били, не думать о кровавых разводах на простынях и тошнотворном привкусе во рту. Это было обыденностью, которая давно перестала вызывать в нем чувства.       Но эта царапина — другое. Антон пялится на нее уже второй час, иногда заставляя себя для приличия следить за преподавателями, и то и дело отдирает пластырь, которым его снабдил заботливый Дима, чтобы не пачкать вещи. Антону стоило усилий не сказать, что отстирать даже многочасовую кровь с белых вещей он сумеет, чтобы не вызвать в Позове еще больше подозрений. Пусть уж лучше думает, что его друг — неудавшийся суицидник или просто неувязок, снова нарвавшийся на наказание, но знать про серьезность побоев ему необязательно.       Под пластырем еще одно свидетельство того, что прошлые тридцать шесть часов Антону не приснились, что он не выдумал себе приключения и на самом деле был свободен. Это не причудилось, это не было наказанием, избиением, попыткой принести себе боль. Это не было чужой волей. Это было следствием череды его выборов, его осознанным действием, его наградой и побочным эффектом от слишком резкого погружения.       Антон чешет запястье и загипнотизировано смотрит, как по ткани расползается новая красная капля. Он чувствует себя так, как будто вся жизнь теперь только в его руках.

***

— Ты какой-то странный сегодня, бледный… Нормально себя чувствуешь?       Дима звучит действительно обеспокоенным. Антон облизывает губы и несколько секунд думает, как бы ответить другу так, чтобы он не посчитал его совсем сумасшедшим. Ну, правда, если ответить, что он чувствует себя так, как никогда раньше не чувствовал, что ему впервые что-то правда нравится — Позов же у виска покрутит и тяжко вздохнет, что Антон где-то головой приложился. Ну, может, и не вздохнет, он же понимающий, но… Понервничает сильнее нужного. Антон лохматит волосы и старается улыбнуться правдоподобно. — Все нормально, да, просто голова немного кружится. Спал плохо, — он зевает в подтверждение своим словам и трет лицо влажными ладошками. — Так плохо выгляжу? — Ну-у, если честно… Может, тебе к медсестре заглянуть? Мне кажется, что ты скоро в обморок свалишься, — Дима вздыхает и смотрит на Антона с искренним беспокойством. А Шастуна от таких взглядов мурашки пробирают. Он нехотя соглашается. — Ладно, ладно, схожу. Может, даст мне витаминов каких или еще чего…

***

      Антон стоит на крыльце школы, сжимая в кулаке освобождение от уроков — второй экземпляр, который он должен отнести родителям. Стоит уже минут пять, не решаясь сдвинуться в сторону парковки и выхода с территории, сосредоточенно проматывает в голове разные варианты сценария остатка дня и никак не может выбрать, какой из них кажется лучшим.       Он снова чешет запястье, задрав рукав куртки вместе с манжетой, и приходит в себя — опять — только ощутив кровь. Голос искусителя где-то в подсознании говорит ему, что нужно действовать. Что такого страшного может случиться? Ну, изобьют его еще раз, ну, что из этого? Как будто это удержит его в какой-то раз, удержит лучше собак, закрытых дверей и прыжка со второго этажа.       Антон оглядывается на здание школы, облизывает трещины на губах и щурится в камеру. Оправдание он придумает потом, сейчас не так важно. И наконец-то двигается с места, поскальзываясь на гладких ступенях. Ноги сами несут по уже давно изученному и выученному маршруту.       На самом деле, это даже интересно, чем занимаются люди в такие вот обычные вторники, а то у Антона сплошные контрасты, и днем улицы он почти не видит, если не считать того, что ему положено из окошка машины. Холодный воздух забивает легкие восторгом от быстрой ходьбы, и даже короткая перепалка с дворником — нечего тут следить, я для кого работаю?! — не портит настроения. Антон сворачивает с главной улицы в знакомые дворы и улыбается.       Вообще, он думал оставаться поблизости с домом Лазарева, чтобы иметь оправдание — отпустили пораньше, а он решил время сэкономить, вот, на занятия пошел, как раз сегодня по расписанию. Но до дома Сережи Антон не доходит — за пару улиц его отвлекает доносящийся сбоку гул веселых голосов. Вполне очевидно, что источник — вечеринка, а хозяева — единственная значимая в этом районе компания. Антон замирает на подобии перекрестка на пару секунд, оглядывается в направлении дома своего преподавателя и, закусив губу, поворачивается.       Первая мысль — его ждали. Она легко вытекает из добродушных улыбок на знакомых лицах. Несколько шагов навстречу делает Паша, сбоку здоровается Ляся, другие парни, имен которых Антон не помнит, тоже машут ему и одобрительно гогочут. Антон ищет глазами Арса, но по какой-то причине тот снова не со всеми. У него что, имидж лидера такой, вожак-одиночка, откуда-то сверху наблюдает?       Антон делает несколько шагов вместе с Пашей в центр двора. Там стоит невесть откуда взявшееся пианино. За которым сидит меньше всего подходящий для этой роли человек. — Эд? — Антон недоверчиво щурится и обходит инструмент, разглядывая клавиши. Ну, вдруг, это какая-то импровизированная экстравагантная пепельница или минибар, кто знает, на что эти бандиты способны… — Ты что, играешь? — Здарова, мелкий. А че, не видно? Нравится? — Эд смеется и без особого труда берет пару сложных аккордов, наслаждаясь видом впечатленного школьника. Татуированные пальцы бегают по клавишам с легкостью, и Антон почти завидует, восхищенно улыбается и несколько раз кивает. — Во мне умер великий музыкант, между прочим… — Эдос, может, вынесешь труп уже, а то мы тоже чувствуем, что давно уже умер? — Кто-то из толпы хохочет, и Эд шутливо замахивается в ту сторону и встает с табуретки. Антон замечает, что у нее не хватает ножки. — Завали еблет, а? Че б вы без меня делали, оставались бы быдлом, — Эд отходит еще на шаг и хлопает себя по карманам. Улыбается Антону: — А ты чего, научиться хочешь? Ну, тут не сложно, смотри, могу показать… — Я умею, — Антон сам не ожидает такого резкого ответа и тоже улыбается, видя секундное смятение на лице напротив. Эд закуривает и шутливо кланяется. — Тогда прошу вас, маэстро, сыграете нам? Эти гопари остро нуждаются в искусстве.       Они смеются синхронно, Антон отдает парню рюкзак и вытаскивает из карманов руки, садясь за инструмент. Он уже может сыграть что-то и даже вполне уверенно, но все равно немного страшно не оправдать ожиданий и оказаться в глазах Арсовой компании неумехой. Он играл-то только у Сережи дома, а тут и обстановка другая, и люди вокруг смотрят, и вообще…       Антон делает глубокий вдох, упирается в землю устойчивее, чтобы его не мотало на табуретке, и пробегается взглядом по клавишам. Наверное, это хорошая тренировка для его силы воли и в целом неплохо, ну, спонтанные вещи хорошо влияют на психику, вроде, или что там говорили. Антон понимает, что оттягивает момент уже слишком долго, слышит, что гул разговоров вокруг притих, что все его ждут. И на выдохе трогает клавиши. — Еба-ать, да мы многое потеряли, что не дали тебе эту дуру раньше…       Антон усмехается, когда слышит подобный отзыв от все еще стоящего рядом Эда. Все молчат, прислушиваясь к его игре, не особенно чистой, но очень старательной, и постепенно он расслабляется. Играет одну композицию за другой, вспоминая все, что успел выучить, и позволяет себе иногда даже прикрывать глаза, не следя за тем, на какие клавиши попадают пальцы. Кажется, он даже почти не фальшивит.       Музыка его поглощает. Антон чувствует слишком много ассоциаций с игрой и понимает, что только что сделал новую: его первое самостоятельное увлечение, выбранное наугад и так пригодившееся, давшее ему — прямо и косвенно — столько свободы, что даже страшно. Антон улыбается, агрессивно нажимая на клавиши, не замечая, как мерзнут без перчаток руки и как затекает нога удерживать себя на трехногом сидении.       Финальные аккорды почти обрываются — Антон все-таки соскальзывает с табуретки, увлеченно перебирая ноты, и цепляется за гладкие клавиши в попытке не то закончить игру, не то просто не свалиться. Пальцы проскальзывают, не найдя опоры, и юноша уже мысленно бьет себя по лбу за излишнее увлечение, как в эту же секунду вдруг чувствует опору под спиной. Табуретка перестает крениться. Антон добирает последние аккорды и выдыхает под одобрительные аплодисменты. Они раздаются с задержкой на пару секунд, как раз, чтобы успеть сделать вдох и мысленно досчитать до пяти.       Антон оборачивается и встает. Он уже знает, что увидит — кого хочет увидеть — и не удивляется. Арс улыбается ему с чем-то нечитаемым во взгляде. Антон глубоко дышит, все еще не отошедший от игры, и в глазах у него блестит удовольствие. — А я-то и не думал, что мой птенчик такой музыкальный, — Антон готов поклясться, что слышит радость и гордость в этом бархатном тоне. — Ты очень красивый, когда играешь.       Антон беспомощно моргает и чувствует, что начинает румяниться. Арсений мягко отводит его от пианино и от всех остальных, недалеко, на пару шагов, но ощутимо интимно. В этот раз он не курит, так что обеими руками поправляет рукава Антона и дергает их пониже, на покрасневшие от холода кисти. На одном все еще видны багровые разводы. Арсений застывает. — Малыш, ты… — Все нормально! — Антон дергается, но Арс держит его за руку. И смотрит в лицо с тем же выражением беспокойства, от которого у Антона ноги подкашиваются и тахикардия обостряется. — Да правда, Арс, это просто царапина, я вчера где-то… — Честно? — Арсений щурится и не отпускает ладонь Антона. Его рука теплая, ему хочется довериться, и Антон держится из последних сил, чтобы не броситься к нему на грудь и не выплакать все свои обиды. — Если ты боишься мне… — Все нормально. Честно! Я не режусь, можешь посмотреть, — Антон все-таки освобождает руку и закатывает оба рукава выше, показывая небольшой порез. Он уже даже почти не кровоточит, и беспокоиться вообще не о чем. Арсений вздыхает. — Ну, убедился? — Да, спасибо. Если что-то случится, говори мне, ладно? Я обещаю, — Антон резко выдыхает, когда Арс снова сжимает его руки. Отпускать его теплые ладони так не хочется. Врать не хочется тоже, но Антон не верит, что скажет правду. — Обещаю, что помогу тебе. Хорошо? — Хорошо.       Они смотрят друг на друга так близко и почти кинематографично-долго, что тахикардия у Шастуна достигает почти критических значений. Арсений еще раз улыбается ему и отпускает руки. Ну, сам запихивает их Антону в карманы. Потом дергает плечами. — Я рад, что ты заглянул. Тем более днем, — он усмехается и оглядывается, протягивает руку, и кто-то из парней отдает ему рюкзак Антона. О котором хозяин, к своему стыду, уже почти забыл. — После школы забежал? Сейчас-то куда? — А, мне это, на занятия пора скоро, наверное, — Антон кусает губы и мнется, переступает на месте. Ему эгоистично не хочется уходить. И лишние десять минут встречи урвать очень важно, потому что не знаешь, когда случится следующая. — Но… — Послушаем еще немного, как Эд пианино мучает? — Арс следит за его погрустневшим лицом очень внимательно, договорить не дает и чуть наклоняется. — Не замерзнешь? А я потом провожу тебя, где ты там занимаешься? — А? Да тут пара домов, я не замерз, да, — Антон смущенно улыбается и борется с желанием закрыть румяные щеки ладонями. Арс усмехается и закидывает его рюкзак на плечо, делая широкий приглашающий жест в сторону толпы. Оттуда снова слышно музыку и смех.

***

— Антон, все нормально?       Антон отрывается от клавиш, которые машинально и бездумно перебирает уже несколько минут, и оглядывается на Лазарева. Мужчина по своему обыкновению посиживает в кресле во время занятия. Хотя занятие еще толком не началось, Антон, как выражается преподаватель, 'нюхается' с инструментом, разминает руки и вспоминает ноты, наигрывая то, что ему хочется.       На последних встречах у них плохо с разогревом, потому что без контроля Антон сразу же уплывает в свои мысли, теряет фокус и выглядит очень потерянным. Сережа не то чтобы переживает, потому что для подростков такие вот хождения в себе — обычное дело, но ему кажется, что это слишком затягивается. — У меня так часто спрашивают это в последнее время. Меня хочется пожалеть? — Антон убирает руки с фортепиано и кладет на колени, роняет голову и шмыгает. — Все в порядке, я просто… устаю.       Он почти не врет. Отцовский выговор за очередные гуляния без спроса уже почти зажил, но неприятно другое — теперь ему кроме школы, домов репетиторов и собственной комнаты нельзя выйти вообще никуда. Домашним арестом это не назвали, но Антон не дурак. Ему даже с Димой теперь поболтать после уроков не получается, и от нехватки общения он загибается. Ему нужна новая доза свободы, он чувствует себя наркоманом. — Много в школе задают? Или дома что-то? — Антон неопределенно мотает головой, и Сережа встает со своего места. Кладет руку на плечо ученика и несильно сжимает. — Если что-то не так, ты можешь мне сказать, я постараюсь… — Все правда хорошо, — Антон усмехается. Что ж ему все так хотят помочь, а он никак не определится, нужно ли это? Он оглядывается на мужчину и недолго смотрит ему в глаза с самым искренним выражением, на которое способен. И тот сдается. — Ладно, но ты имей в виду, что я тут, — Сережа дожидается кивка и тянется закрыть крышку инструмента. — Собирайся, сегодня у нас будет лекция, совмещенная с физическими нагрузками. — Кажется, раньше в нашем учебном плане такого не было, — Антон ломается больше для вида, потому что мысль о выходе на улицу резко вырывает его из апатичного состояния. — Это я применяю новые преподавательские методики для разнообразия учебного процесса. Или ты не хочешь? — Сережа наклоняется и смеется, как только школьник торопливо срывается с места и бросается собираться. — То-то же, сомневается он еще во мне.

***

      Ноябрьская погода не слишком-то радует теплом, и Антон кутается в куртку, подняв воротник до самого носа. Лазарев надевает на него капюшон, что стоит обоим десятка потраченных нервных клеток, и долго обсуждает с водителем, что никуда не уводит своего подопечного, это элемент занятий и через полчаса они вернутся обратно. Антон благодарен преподавателю за эту возможность выбраться на прогулку.       Сережа молчит и не торопится читать обещанную лекцию, даже не прижимается особенно близко и идет медленно — кажется, он тоже наслаждается возможностью пройтись. На улице уже темновато, далеко не везде есть фонари (проще сказать, что почти нигде их нет), и время от времени мужчина тянет Шастуна за рукав — тот снова о чем-то задумался и то и дело запинается о ямки и поребрики.       Антон смотрит под ноги, но не особенно замечает, куда идет. Его взгляд блуждает по полупрозрачным следам на тротуаре, а мыслями подросток далеко. Сложно сосредоточиться на чем-то конкретном, потому что вопросов много, прежде всего — к самому себе. Почему так не хочется принимать заботу? Он готов пойти на еще одну попытку вырваться на свободу? А если готов, то какой ценой? — Не бойтесь, он не кусается!       Антон замирает на месте и вздрагивает, поднимая голову. Прямо на него несется какая-то огромная черная собака, причем несется быстро и к тому же лает. Антон в своей терапии зашел далеко, но не настолько, так что он вскрикивает и поскальзывается, цепляясь за рукав пальто Лазарева и пытаясь спрятаться за ним — в мужчине явно больше мяса, он точно привлекательнее для хищника… — Ну, ну, тише, мальчик, тише, — Сережа смеется, пытаясь совладать с псом и оторвать его от себя. Собака низко лает и цокает когтями по замерзшему асфальту, кружа вокруг них. Подходит обнюхать Антона, и юноша вскрикивает снова, отмахиваясь от животного, отпрянувшего от ладоней, и все-таки поскальзывается, шлепаясь навзничь в припорошенную снегом жухлую траву. Сережа оглядывается на него и отпихивает пса, который бешено виляет хвостом. — Боже, Антон, ты чего? Боишься? Давай, вставай…       Антон жмурится и задерживает дыхание, не особенно помогая Лазареву поднять себя с газона и отряхнуть. По ощущениям, собака больше не трется рядом, а Сережа с улыбкой в тоне бормочет что-то успокаивающее, и Антон решается открыть глаза. — Красивый мальчик, — Лазарев тискается с собакой, уже взятой на поводок, а Антон не моргая пялится на ее хозяина. Арсений пялится в ответ с меньшим шоком, конечно, но с заметным удивлением. — А что за порода? Похож на дога. — Да, немецкий дог. Фобос, к ноге. Тише, тише. Он обычно не бросается так к чужим, да я и не ждал, что тут кроме меня кто-то будет. Извините, если напугал, — Арс усмехается, перебирая в руке широкий кожаный ремешок. Антон щурится, не понимая, скрывают ли они свое знакомство. — Все нормально. Да, Антон? Не знал, что ты так боишься собак. Эй, ты как? — Сережа поворачивает лицо застывшего юноши на себя, и Антон вздрагивает, отворачиваясь от Арса с чуть потемневшими глазами. Собака снова глухо гавкает. — Если хочешь, можем вернуться домой… — Я в порядке, — Антон облизывает губы и кашляет в сторону, потому что голос от пережитого стресса слегка хрипит. — У тебя есть собака, Арс?       Антон наклоняет голову и внимательно наблюдает, как ему аукнется его дерзость — ну а что, не разыгрывать же им спектакль, мол, мы так неожиданно столкнулись с очаровательным незнакомцем и его чуть менее очаровательной псиной. Сережа бегает взглядом от одного парня к другому, а потом улыбается. — А-а, так вы знакомы? Ну, тогда и я представлюсь. Сережа, рад встретиться с другом Антона, — Лазарев светится, протягивая руку, а Арс быстро смотрит на притихшего Шастуна, прежде чем ответить на приветствие. — Арс. А вы… — Я учу Антона музыке, мы занимаемся фортепиано. Сегодня вот на прогулку вышли, мне кажется, это помогает разгрузить мозг. Пройдешься с нами, Арс? Я очень люблю таких больших собак… — С удовольствием.       Антон сдерживается, чтобы не закатить глаза, и разворачивается вслед за парочкой, устремившейся по дорожке. Места на тротуаре хватает только для двоих, так что он плетется вслед за беседующими, гипнотизируя взглядом темную макушку. Арсений продолжает демонстрировать удивительную холодоустойчивость, гуляя в такой мороз без шапки.       Он не следит за поворотами, полностью доверившись местным, и вполуха слушает разговор о собаках. Ему несколько раз задают вопросы, и он отвечает что-то невпопад, засмотревшись в обращенные к нему голубые глаза. Обиженно пинает кучки мокрого снега на углах дорожек, уже не так обрадованный всей этой прогулкой.       Они останавливаются у лавочки на детской площадке. Лазарев отходит, чтобы ответить на телефонный звонок, Арс спускает собаку с поводка в безлюдном дворе, а Антон плюхается на холодные доски, разминая уставшие стопы. Может, ему еще и на спорт какой-нибудь напроситься, на тот же футбол, чтобы хотя бы немного мышц себе нарастить? А то с его физической формой… — Я тоже не знал, что ты так боишься собак, — Арс падает рядом, и Антон шмыгает, отвернувшись. Несколько секунд в нем еще играет обида, но сдается он быстро, стоит по талии проползти чужой наглой руке. Подросток цокает, но не противится, позволяя себя приобнять. На виске ощущается теплое дыхание, а потом легкий извиняющийся чмок. Антон разворачивается полубоком и раздраженно снимает капюшон. Арсений улыбается. — Так ты не обиделся? — Я подумаю, — Антон фыркает и скрещивает на груди руки, а потом двигается поближе. Оглядывается в поисках Лазарева, угулявшего уже чуть ли не к соседнему дому, и останавливает взгляд на огромном псе, радостно бегающем в лабиринте качелей и горок. — Я не то чтобы сильно боюсь, но это было внезапно, я не ждал и… — Вас тоже надо просто познакомить? Фобос! Ко мне! Сидеть, ну, хороший мальчик. — Арс не убирает руки, и Антон думает, что это все какой-то ход с курсов пикапа, но он не против, в целом. Ему в любом случае неплохо, если собака совсем к нему не полезет. — Давай руку. — Что ты хочешь сделать? — Антон медлит, но потом все-таки кладет ладонь в протянутую. Арс некоторое время молча улыбается ему, поглаживая по костяшкам, а потом разворачивается. Пес сидит перед ними и внимательно смотрит. — Только не… — Не переживай. Он очень ласковый.       Антон жмурится, когда парень перехватывает его ладонь и тянет ближе к собаке. Дог вытягивает морду, чтобы понюхать протянутую руку, и подросток отворачивается, ткнувшись в чужое плечо, когда чувствует теплое мокрое сопение на пальцах. Потом ойкает, потому что пес вдруг лижется, и аккуратно косится на него. — Ну, не так страшно, да? — Арсений улыбается, прижимая Шастуна ближе, и направляет его руку погладить Фобоса по морде. Тот подставляет щеки и загривок, и Антон почти уверенно чешет его за ухом, но быстро отшатывается, стоит животному снова довольно гавкнуть. — По-моему, вы близки к дружбе. — Сомнительный метод, — Антон скептически хмурится, но еще пару раз почесывает собаку. У нее приятная теплая шерстка, и это действительно не так и страшно. Ну, пока Арс сидит рядом и не убирает свою руку. — А почему его так зовут? — Звучит красиво, гордо, не знаю. Мне кажется, ему подходит. Фобос — это же спутник Марса, да? — А ты типа Марс? Стремный, красный и маленький?       Арсений убирает руку и возмущенно сводит брови, быстро повернувшись к Антону. Тот невозмутимо гладит собаку по переносице и не обращает на парня никакого внимания. Внутри, конечно, ползают пресловутые бабочки, слегка веселые, но внешне Шастун — скала. Фамильная гордость в плане безэмоциональности. — Да, а я типа Марс. Будешь моей Венерой?       Антон поворачивает голову и почти сталкивается носом с приблизившимся брюнетом. Облизывает губы и хочет отодвинуться, но Арсений не выпускает из объятий. Тахикардию можно прописывать хроническую. — Это предложение? — Голос у Антона срывается на шепот. Глаза напротив поблескивают. — Да. Или тебе не нравятся стремные красные… — Согласен, — Антон отворачивается и наконец-то вздыхает. Фобос смотрит на него, наклонив голову, и его высокие уши смешно подрагивают от ветра. — Я же говорил, что соглашусь на все, а тебе стоит больше предлагать.       Арсений посмеивается, снова надевая на смущенного Шастуна капюшон, и командует псу, который тут же срывается с места и бросается исследовать площадку. Его хозяин достает из кармана пачку сигарет и закуривает. Антон двигается на лавочке поближе к теплому боку и прикрывает глаза, вдыхая воздух с отголосками дыма. — Какие у тебя планы на субботу? — Арсений говорит не очень четко из-за сжатой в зубах сигареты. Но свободную руку у него отобрал Антон, лениво перебирающий пальцы. — Мы с парнями собирались на, мм, прогулку. Думаю, там будет безопасно, поэтому, если хочешь… — Хочу. — Антон открывает глаза и садится ровнее. Арс медленно курит в сторону. На щеках у Шастуна легкий румянец, и весь он заметно оживляется. — А где? Мне, ну, стоит переодеться? — Думаю, да, но биту с собой не тащи, — Арс усмехается и долго затягивается. — Я могу приехать за тобой, если хочешь, м?       Антон тушуется и замолкает. Ему не хочется, чтобы кто-то знал — чтобы Арс знал — об этой части его жизни. Нет, ну, вряд ли с ним перестанут общаться, если узнают, что он богатенький сыночек богатенького папки, но… Испытывать судьбу он не особенно горит желанием. К тому же в их районе ночами мотоциклы не ездят, и столько камер везде понатыкано, что их не объедешь. Антон вздыхает и кусает губы, лихорадочно соображая. — Может, мм, на остановке встретимся? — Кажется, что вариант неплохой. Арс стряхивает пепел и кивает. Антон выдыхает с облегчением. — А во сколько? — Может уже обменяемся, не знаю, контактами? А то так не очень удобно, — Арсений улыбается, ненадолго отпускает руку Антона и тянется во внутренний карман за телефоном. На экране у него трещина, а на чехле скол. — Что предпочитаешь? Инста, телега, вк?       Антон хлопает глазами и нервно улыбается, потому что о соцсетях речи идти не может. С его-то контролем — точно нет. Родители и так мониторят все его группы и отсекают все ненужное, да и интернета на телефоне у него нет. Он чувствует себя отставшим от жизни, и чем дальше — тем больше. — Может, ты дашь мне свой номер?       Арсений смотрит на него несколько секунд, а потом довольно жмурится. Интересно, его порадовало такое быстрое развитие событий? Антон мысленно обещает себе постараться больше не врать. — Хорошо, записывай.       Ветер дует все ощутимее, и Антон поднимает голову от телефона, когда по периметру площадки загораются фонари. Сережа возвращается с неописуемым раздражением на лице, и за ним к лавочке трусцой бежит пес, нашедший где-то ветку и волочащий ее за собой. — Антон, думаю, нам пора вернуться, занятие уже заканчивается, — Лазарев улыбается. — Извините, ребят, что бросил вас, мне позвонила тут одна… клиентка, столько нервов выела. — Все нормально. Думаю, как мы хорошо прогулялись, мозги проветрили, да?       Пригревшийся Антон кивает со своего места и недовольно сопит, когда Арс встает. Приходится отлипнуть от него и тоже встать, отряхнуть попу куртки от снега и облупившейся краски. Фобос настойчиво тычется носом в его ладонь, и Антон забирает у него ветку, крутит пару секунд и кидает куда-то вбок. Собака бросается вслед без команды. Сережа смеется. — Рад знакомству, Арс, надеюсь, еще увидимся, — пожимают руки. Антон без слов тычется в брюнета, чтобы тот его обнял, и оглядывается еще раз, прежде чем пойти вслед за Лазаревым.       На полутемной площадке Арсений продолжает играть с догом, но до самого поворота провожает взглядом уходящие фигуры.

***

      Откопанная где-то в закромах гардероба темная куртка, в которой он точно больше никуда не пойдет и которую не жалко, Антона греет очень и очень слабо. Он переживает, что телефон на холоде умрет раньше, чем он дождется Арса, и даже не уверен, что пришел туда, куда нужно. По картам-то все так, конечно, но у него мало опыта, чтобы точно заявить, что нет географического кретинизма.       Всю неделю он украдкой переписывался с парнем, записанным в безликом контакте 'А', сразу же удаляя смски и упорно отказываясь переходить в любые соцсети. Созвониться вообще набрался смелости только сегодня, буквально час назад, когда вылез за забор участка, отошел на приличное расстояние и подавил опасения, что следят за ним на уровне жучков в одежде. Все-таки подарочную он хранил отдельно, а предположить то, что он заинтересуется именно этой курткой, никто не мог. Да?       Антон перебирает телефон в кармане и озирается по сторонам. Улица в такое время безлюдная, даже машин почти нет, и непонятно, где же обещанный встречающий на своем мотоцикле. У Шастуна от предвкушения поездки нервно потеют ладошки, стоит только представить, как они сидят рядом, а вокруг плывет искаженная улица. Ему столько раз это снилось, столько раз он об этом мечтал, что почти уверен, что его не затошнит, и почти не боится, что свалится на повороте.       Ночь разрезает свет фар, и Антон щурится, всматриваясь в два горящих пятна. Машина тормозит, подъезжая к остановке, и подросток идет к ней, не задумываясь — ну, вряд ли же в такое время кому-то в голову придет вызвать такси? Дверь ему открывают с той стороны, и это точно не такси. — Привет, Тох, — машет с водительского места приветливый Паша. Ляйсан оглядывается и тоже здоровается. Антон неловко забирается на сидение, стукается головой о проем и наконец захлопывает дверь. Машина трогается. — Всем привет, — Шастун улыбается, неловко почесывает локти и ойкает, когда от резкого поворота стукается головой о какую-то деталь корпуса. — А где тут пристегнуться? — Какой ты правильный, — в темноте салона Арсения не видно, но это и не так нужно. Он обеими руками тянется к Антону и привлекает к себе, обнимая. — Тут не было ремней никогда, но так понадежнее будет, а?       Антон закрывает глаза и кивает. Вряд ли можно придумать место безопаснее.       Он так и не знает, куда они едут, и следить за дорогой ему лень. Паша и Арс переговариваются о чем-то, а молчаливая Ляся курит в приоткрытое окно, ветер из которого треплет кудряшки, вылезшие на лоб. Антон решил, что в компании крутых и взрослых он будет выглядеть совсем смешно, если наденет шапку, тем более, у него целых два капюшона.       Едут не так долго. Даже слишком мало по меркам Антона, успевшего снова угнездиться в обнимающих руках и почти задремать от перепада температур и обилия неожиданной нежности. Ладно, это не мотоцикл, но его все и так устраивает. Устраивало, пока Арс не начал шевелиться и не зашептал щекотно на ухо, что пора выпрыгивать. — Где мы? — Антон потирает глаза, вылезая из машины вслед за подавшим ему руку парнем — как галантно — и оглядываясь. Вокруг совершенно глухие места, какое-то дикое поле в снегу и неясные контуры многоэтажек с другой стороны. Рядом оставлены несколько машин и мотоцикл. — Так и знал, что вы маньяки-сатанисты и везете меня убивать… — Конечно, нам для жертвы как раз был нужен девственник. Или мы не успели, Арс? Да Лясь, ну я ничего, эй! — Паша прикрывается от замахивающейся на него девушки и смеется. Антон тоже смеется, немного смущенно, и вслед за Арсением наступает на дорожку, не очень заметную в снегу. Парочка идет сзади, продолжая пререкаться.       Антон осматривает здание, как получается. Его то ли не достроили, то ли оставили разваливаться, и сейчас уже невозможно понять, что это было. Голые бетонные стены, изрисованные кое-где граффити, пустые оконные проемы, ржавая арматура, торчащая из дыр тут и там. Красивое место, чтобы умереть, думает про себя Шастун, с осторожностью поднимаясь по лестнице, грозящей осыпаться в любой момент.       На втором этаже откуда-то есть свет, слышно музыку и голоса. Наверное, тут собралась вся компания, потому что Антон видит много знакомых лиц и столько же много незнакомых, замечает даже пару девушек. На месте, где планировалась, видимо, большая комната, на полу расстелены картонки, стоят бутылки и валяются чьи-то сумки вперемешку с баллончиками. Антон подходит поближе, и рядом материализуется Эд. — Нравится? Может, хочешь попробовать себя не только в музыке, но и в рисовании? — Парень кажется немного пьяным и отдает Арсу сигарету. Антон морщится от странного запаха. — У нас сегодня акт искусства, дамы и господа!       Толпа одобрительно смеется и вдруг, будто дождавшись сигнала, разбирает сумки и бутылки и начинает разбредаться. Антон оглядывается на уходящих и топчется на месте, дожидаясь каких-то действий от Арса. В кончиках пальцев снова покалывает адреналин. — Странная дурь, — Арс отдает сигарету обратно Эду, и тот жмет плечами, затягиваясь. Господи, так они не только алкоголики и тунеядцы, но еще и наркоманы? — Пошли, птенчик, а то ты замерзнешь так долго стоять.       Арс подхватывает сумку, громыхнувшую содержимым, и протягивает руку сомневающемуся Шастуну. Уходить сейчас очень странно и тупо, так что Антон спустя пару секунд раздумий протягивает ладонь и сворачивает в темный коридор. Заброшенное здание дышит холодом и легкой атмосферой ужастиков. От этого не по себе. — А темноты не боишься? — Экстрасенс-Арсений оборачивается, и Антон мотает головой, тут же поскальзываясь и чуть не улетая в ближайшую стенку носом. Но поднимается сам, опершись на чужую руку. — Что-то у тебя с координацией не так, Тош. Или кроссовки скользкие? Тогда моя вина.       С улыбкой Арс целует тыльную сторону кисти подростка, у которого уже сил не хватает смущаться, и они продолжают идти. Здание оказывается очень большим, тут и там по стенам разбросаны рисунки — Антон вглядывается и замечает подписи, похожие на те, что видел на домах раньше.       Они поднимаются еще на несколько этажей и оказываются в комнате без потолка. Антон подходит к краю обрушенного пола и смотрит вниз, не отпуская руки держащего его Арса. Серый бетон так красиво оттеняет белоснежный снег, чистый и поблескивающий на контрасте с разноцветными граффити, что захватывает дух. Действительно искусство. — Когда-нибудь рисовал подобным? — Арс расставляет баллончики на полу по какой-то своей системе, пока Антон бродит вокруг, разглядывая пейзажи и примериваясь к стенам. — Ну, это не так сложно, если руки прямые. У меня обычно получается хуйня всякая, а Сережа вот прикольно делает… Иди сюда.       Антон жмурится, когда парень надевает на него странной конструкции респиратор. Дышать в нем дурацко, и на затылок давит, так что чешущийся Шастун прослушивает половину объяснений. Ну, вряд ли он себе в глаз краской пульнет или баллончик выронит?       В итоге, конечно, приходится сдаться и попросить Арса повторить указания, потому что киношный алгоритм потрясти и нарисовать шедевр не работает, Антон только пачкает пальцы и оставляет на стене некрасивую соплю странной формы вместо ровной линии, как планировалось. И Арс повторяет, показывает, как держать, как нажимать и как вести рукой, чтобы контуры были четкими, а заливка — мягкой.

***

      Антон к обучению относится трепетно, поэтому уже через пару часов мучений они совместными усилиями вырисовывают на стене растекшуюся, но вполне узнаваемую жар-птицу. Вообще-то, хотели они другое, но грех жаловаться — вышло-то в итоге почти адекватно. — Знаешь, а мне нравится, — Арс отходит на пару шагов от птицы, местами потекшей перьями, и снимает респиратор. Сидящий на коленках и маниакально вырисовывающий хвост Антон отсюда кажется забавным. — Я раньше такого не делал, но это прикольно, вроде как новый опыт. Перекур, может? Эй, малыш, ты там прилип? Могу отодрать.       Антон показывает язык через респиратор, оглянувшись, и возвращается к рисованию. Он думает, что это не жар-птица, а феникс, и в этой работе очень много символизма, а Арс просто не может понять всего смысла. Ну, конечно, если ему ничего не рассказывать, что же он поймет…       Шастун встает с коленок, довольно крякнув, и отставляет баллончик в сторону, стягивает респиратор испачканными пальцами и вздыхает полной грудью. Отходит к парню, уже закурившему и присевшему на какой-то обломок, и встает рядом. Щурится, разглядывая стенку в скудном лунном свете. — Да, мне тоже нравится, красиво получилось. Сереже не покажем?       Они оба смеются, и Арсений протягивает руки, чтобы обнять прильнувшего к нему Антона. В воздухе запах знакомых сигарет и краски, где-то далеко слышно смех и споры. Антону тепло, он прикрывает глаза и трется щекой о куртку на плече Арса, смыкает руки на его спине и не замечает, что легонько покачивается, совсем занежившись.       Время ненадолго замирает, давая им насладиться друг другом. Ноябрьская ночь сыпет звездами, нарисованный феникс горит на голой стене и кажется почти живым. Антон вдыхает до предела легких, до боли и замелькавших мушек в глазах, все еще слабо улавливающий реальность происходящего. Арсений зовет его.       Повернувший голову Шастун вдруг чувствует на губах чужие.       Ночь останавливается совсем. Голоса стихают, феникс тухнет, а бетонный пол крошится под ногами, сбрасывая Антона с пятого этажа в пушистый снег. Он прикрывает глаза и аккуратно толкается навстречу.       Арсений реагирует тут же, углубив поцелуй и прижав к себе обеими руками поплывшего юношу. Упавшая сигарета тлеет где-то в остатках снега, наконец скрывая две фигуры, слившиеся в одну, в спасительной темноте.

***

      Антон спрыгивает с забора и чуть покачивается, ищет опору на гладкой поверхности и наконец падает на нее спиной, запрокинув голову. У него все еще горят щеки и болят легкие от долгого бега, а небо перед глазами уже кажется чуть светлее. Он не понимает, сколько прошло времени, он вообще не уверен, что пришел туда и не заблудился во дворах.       На пальцах ощущение чужого тепла и яркие разводы. Антон сползает по забору и долго сидит, прислонившись к нему и приходя в себя. Рассматривает аккуратный и отвратительно-роскошный спящий дом, на секунду цепляется взглядом за привычную уже покрывальную гусеницу, свесившуюся из его окна, и наконец-то находит в себе силы подняться.       Спать ему осталось не так много, но не факт, что он вообще сумеет после всего, что случилось сегодня. Ноги заплетаются, пока Шастун бредет через газон и вымученно улыбается темно-серому небу, разразившемуся снегом, благодарит природу за то, что скроет остатки его следов. Наверное, завтра он весь день пролежит в постели и забьет вообще на все. Ему просто нужно еще немного времени, чтобы прийти в себя.       Антон останавливается, не дойдя до дома пару метров, и широко улыбается, почти не безумно. Ему вдруг очень хочется упасть в снег и сделать какого-нибудь ангела, но это совсем сложно будет замаскировать. Удивительно рациональные мысли для чувствующего себя пьяным Антона.       Он отряхивает кроссовки на плитке и не с первого раза подтягивается на своем импровизированном канате. Тихо смеется, представляя, какой он сейчас неловкий, и как бы с него посмеялся Арс. Осекается, снова ощутив фантомные касания и обжегшись об осознание реальности. Нахмурившись, поднимается в комнату. Окно глухо хлопает, закрываясь.

***

      Майя пересматривает записи и нервно постукивает пальцами по бокалу. Бутылка давно кончилась, но ее успокаивает звук, и женщина не убирает посуду. Открытый ноутбук лежит на коленях, пока сама она сидит на диване в своем кабинете.       На видео не видно двор целиком, но по тому кусочку, что камера ловит, можно узнать знакомую фигуру. И это случалось не один раз.       Майя покусывает край бокала и смотрит на часы. Воскресное утро еще слишком раннее, чтобы дом ожил. Слышно только тихий шорох вентиляции и нервный звон стекла. Рутинная проверка записей, чтобы удалить все ненужное и не копить мусор.       Майя откладывает бокал в сторону. За окном светло от кружащего снегопада, удивительно бодрого для ноября. Или она просто отвыкла от местных осеней, проводя их за границей?       Курсор долго подрагивает, следуя за поднесенным к тачпаду аккуратным наманикюренным пальцем. Часы отсчитывают долгие секунды. Майя вздыхает, прежде чем нажать на кнопку. Закрывает ноутбук и, подхватив его, выходит из кабинета.