Псы не едят канареек

      Мороз щиплет за нос и пробирается за шарф, намотанный в пять оборотов. Антон долго переживал, насколько нелепо будет выглядеть, но в итоге решил, что заболеть и пропустить следующую возможность обиднее, чем услышать в свой адрес пару колкостей от Эда. Тот почему-то активизировался и каждый раз посмеивался над закутанным Шастуном, непременно почему-то вспоминая Морозко. Антон почти научился огрызаться в ответ, и Арс ободряюще приобнимал его в такие моменты, сильно мотивируя. Материться вслед за хрюкающим Эдом пока смелости не хватало, но практиковать тон — вполне.       Когда стало привычным сбегать из дома каждую субботу, Антон не понял. Принял факт, что на одну ночь в неделю теперь предоставлен сам себе, и упивался им, пользуясь по максимуму. Темнело все раньше, и стало не так страшно вылезать в пустой двор, а потом бежать, задыхаясь холодом, до остановки, где подхватит чья-нибудь машина. Собаки окончательно потеряли к нему интерес, видимо, выучили расписание, и Антон надеялся, что их повадки никак не получится узнать посторонним. А еще чувствовал себя Золушкой, потому что торопливо прощался с Арсом на остановке, целовал его, пока хватало терпения у Паши-водителя, и смеялся, когда парни обменивались факами и дружелюбными посылами в известном направлении. Правда, у него маркер не полночь, а шесть утра, интересный такой дедлайн. А потом машина превратится в тыкву и субботы перестанут быть волшебными.       Антон разрешил себе легкомысленно не задумываться о последствиях. Первое полугодие стремительно бежало к концу, подгоняемое ожиданием выходных, и он высчитывал недели, оставшиеся до дня рождения. Измерял все Антон теперь в субботах. До совершеннолетия осталось всего пятнадцать суббот, не считая сегодняшней, потому что она уже почти прошла. И началось воскресенье. Тридцать первое число.       Антон облизывает губы, и их тут же больно кусает холод. Чертыхнувшись, он прячется поглубже в шарф, оглядывается и начинает-таки топтаться на месте. Пару недель назад на остановке починили фонарь, и теперь разглядывать дорогу не так удобно. Снег вокруг мельтешит и поблескивает.       Что-то изменилось после того поцелуя. Из очевидного — ему перестали запрещать бродить ночами и теперь охотно брали с собой на вылазки. Обычно Антон ничего не делал, болтался под ногами по очереди у всех, приставал с вопросами, бил палками кусты, отколупывал ржавчину с Пашиной машины и ел леденцы, которые ему таскали охапками. Вроде как при компании, но ничего опасного и незаконного. Антон спрашивал, когда ему разрешат уже что-то существенное — ну, нарисовать где-нибудь граффити, побить машину, чем еще они там занимаются, морды кому-нибудь чистят. Арс отвечал, что он еще маленький, что он мерзлявый, медленно бегает и мало ест, чтобы достойно начистить кому-нибудь морду, а посредственность исполнения подпортит им авторитет. Антон обиженно сопел и отворачивался от поцелуев, и тогда ему выделили собаку в надсмотр. Арс пообещал, что скоро найдет Антону какое-нибудь дело посерьезнее. А пока что пусть улицы изучают и совместные страхи перебарывают: выяснилось, что Фобос тоже не очень любит темноту и незнакомцев.       И Антон гулял с ним по пустым дворам, старательно заучивая повороты, арки, закрытые и открытые подъезды, ямы на дорогах, шлагбаумы и лежачие полицейские во дворах. Эд сказал, что полезно ориентироваться в родном районе, особенно в темноте, в снегу и в адреналиновом возбуждении, когда нет времени думать, вспоминать, рассчитывать: это все происходит само собой, на мышечной памяти, когда помнишь, куда бежать. А Эду, даже со всеми его недостатками, Антон доверял. И старательно нарезал круги вокруг домов, перебирая в кармане жесткий от холода поводок. Фобос оказался вполне приличным псом, и, убедившись, что никто из них друг друга не сожрет, они засуществовали вполне себе мирно.       Иногда ездили на непонятное заброшенное здание, где недавно они с Арсом рисовали горящую птицу. Там, кажется, все занимались бесполезным и почти законным, если не считать некоторых подозрительных сигарет и пакетиков, и один раз Антон даже выпросил себе пару глотков пива. А потом сидел, довольный и опьяневший больше от собственных ожиданий, чем от невесомого градуса, под боком у Арсения, слушал их с парнями разговоры, смеялся над шутками и думал, что такая вот дикая жизнь — вполне по его, и продавленный от времени подпаленный диван можно перетерпеть, хотя пружины в нем впиваются в самое нежное. Зато одежду в раковине потом застирывать не придется, чтобы избавиться от запаха сигарет.       Скрип колес по снегу заставляет Антона вскинуть голову и тряхнуть мехом на капюшоне. Он раздобыл совсем теплую куртку в самой заднице своего гардероба, у нее рукава коротки и кнопки не все застегиваются, зато попу закрывает и капюшон огромный. Антон как-то упал в сугроб, и теперь приоритеты в выборе одежды у него вполне ясные.       Он хочет привычно заползти в салон, пригреться в объятиях Арса, задремать и проснуться уже на месте, где сегодня гуляют, но дверь ему никто не открывает. Антон топчется перед машиной несколько секунд, как затупившая леди, потом нехотя достает из кармана замерзшую руку, обжигаясь о холод ручки. Вваливается внутрь, сбивает над тротуаром налипший на кроссовки снег и захлопывает дверь, ежится и оглядывается. Арсения на месте не оказывается. Ляся с переднего сидения жизнерадостно улыбается. — Замерз? — Протягивает ему пару теплых перчаток и мотает головой, когда Антон пытается отказаться от подарка. — Бери-бери, это тебе на праздник.       Антон бормочет смущенные благодарности в шарф, сжимается на сидении и пробует пальцами перчатки. Плотные, мягкие, в таких наверняка не так страшно упасть в сугроб. У него, кажется, никогда таких перчаток не было, только тонкие осенние, потому что дальше, чем три метра от машины до крыльца и от крыльца до машины, ему ходить не положено. Он надевает подарок, еще раз благодарит Лясю и почти задает вертящийся на языке вопрос — где Арс? — но девушка отворачивается и возвращается к прерванному, видимо, разговору с Пашей. Машину чуть заносит на снежной дороге. Водит Воля опасно.       Антона мотает по заднему сидению без привычной поддержки, но это даже хорошо, потому что позволяет отвлечься от печальных мыслей на ощутимые физически проблемы. Заработанный синяк на локте, конечно, не так хорошо помогает, как от него ожидалось: настырный червячок сомнений все-таки пролезает и начинает подъедать Шастуна. Он очень долго думал, что подарить ребятам на Новый Год, но ничего не придумал: рукоделие шло из рук вон, красть дома особенно нечего, да и несолидно, а возможности выбраться в магазин, понятное дело, никакой. Да и денег тоже никаких. Он ест себя за это уже недели две, как стало понятно, что предновогодней вечеринке быть, а Антону — о чудо — тоже туда можно.       Из машины в снежную обочину он падает с печальным настроением. Наверное, Арс тоже что-нибудь ему приготовил, наверное, ждет что-нибудь в ответ, а Антон даже оправдание хоть сколько-то адекватное не удосужился вылепить. Еще мелькает мысль развернуться и бежать, но, во-первых, он не знает, в какой стороне тут цивилизация и как добраться домой, а во-вторых, за капюшон из обочины его бодро достает Паша. Антон оглядывается на импровизированной парковке, замечает второй мотоцикл, которого тут раньше не было, и подозрительно щурится. В голове аж поскрипывает от напряженного мыслительного труда.       На заброшке, как обычно, ночью разливается жизнь. Антон чувствует волны, расходящиеся от громкой музыки по бетону, слышит смех и голоса и, вопреки обычному, сжимается еще сильнее. Чувство, что он тут лишний, вписался непонятно как, пользуется доверием, даже полезного ничего сделать не способен… Все накатывает очень неожиданно и накрывает с головой, Антон спотыкается на последней ступеньке и чуть не летит носом в пол, но его за шкирку ловит неизвестная рука. Ну, можно еще сделать вид, что неизвестная, что его тут не ждали… — Привет, Арс. — Антон встает ровнее и вместе с Арсом прилипает к стенке, пропуская идущую сзади парочку. Жмурится, ткнувшись носом в теплую шею, открытую, потому что холод и зима — социальные конструкты, а крутые парни носят куртки нараспашку, и вдыхает приятный запах чужого тела. Кожа покрывается едва заметными мурашками, и про себя Антон довольно усмехается. Поднимает голову: — И тебе не холодно? — А что, хочешь меня согреть? — Арс играет бровями, а потом смеется, наблюдая за смущенным Шастуном. Тот бормочет что-то обиженное, и они вместе идут поглубже в комнату.       Насколько успел узнать Антон, электричества здесь не было и в помине, но кто-то готов был притащить генератор, чтобы летом питать холодильники — мелкий, ну кто будет пиво теплым пить? — и круглый год — пару лампочек в общей гостиной. Гостиная это квартира с разломанными внутренними стенами и целым потолком, в которой все и собираются каждый раз, если надо что-то обсудить, а потом растекаются по своим углам. Антон бы тоже хотел поискать себе симпатичное место с красивым видом, но Арсу обычно лень, он устает (быть таким крутым), а одному тут бродить слишком опасно.       А сегодня в гостиной еще и слишком красиво, чтобы отсюда уходить. По стенам под самым потолком — неровные паутинки гирлянды, подмигивающей разноцветными лампочками, а в самом центре зачем-то живая елка, ну, уже скорее полудохлая и завешанная блестящим серпантином с энтузиазмом, но без признаков дизайнерского таланта. Все равно красиво, думает Антон, отходя на несколько шагов от Арсения, стягивая перчатки и капюшон и обводя глазами праздничное убранство. — Шикарно, а? — Из-за елки высовывается довольный и очевидно выпивший уже что-то Эд, хрипловато смеется и падает на Антона с объятиями. Придержав его за плечо, с видом довольного барина широким жестом обводит комнату. — Скажи, потрясно? Елку вон какую притащили ребята, настоящая, никакой синтетики!       Эд смеется где-то над ухом, а Антон разглядывает отсветы гирлянд на серпантине. Никакой синтетики. Дома у него все украшено пышной мишурой, изящными венками с золотыми шишками и красными лентами. В зале стоит огромная елка из лучшего пластика, даже припудренная резиновым снегом на кончиках веток, небрежно увешанная витыми шарами и тонкими фигурками бесконечных щелкунчиков, балерин, фей и прочих уродцев, тонконогих и разодетых в похрустывающие блестками одежки. И в саду почему-то светящиеся олени. Зачем им светиться, лучше мох видно, который они из-под снега ковырять должны? — Потрясно, — Антон моргает, когда глаза начинают слезиться от яркого света, Эд фыркает что-то вроде 'ниче ты не понимаешь' и снова пропадает из виду, уходит обратно за елку. Слышно поскрипывание дивана и стеклянные удары бутылок друг от друга. — Ты голодный? — Арсений просовывает руки под мышками у Антона и обнимает его поперек живота, устраивает голову на плече и тоже пялится на елку. Антон тянется потрогать ближайшую веточку, накалывается на иголку и шипит. У синтетической елки иглы мягкие и податливые. Он недавно оторвал одну ради эксперимента. Арс берет пострадавшую ладонь, мягко целует по очереди все подушечки пальцев. Щекотно дышит, и Антон дергает плечами. — Да нет, вроде. — И к лучшему. Без понятия, что они накидали в салаты, так что тебе безопаснее их не трогать, — Арс зевает и трется о плечо носом. Антон аккуратно поглаживает его по лохматой макушке, вздрагивает, когда он вдруг вскидывает голову. — Пойдем, чего покажу? — О, сюрпризы, — не особенно радостно тянет Антон, но кивает и оборачивается в обнимающих руках. — Если это подарок, то я сразу извиниться хотел, я ничего не… — Ну тише, птенчик, куда ты сразу завелся? Посмотришь, а потом уже извиняться будешь, договорились?       Антон неуверенно хмурится, но все-таки подает Арсу руку, и тот буксирует его к лестнице. Они поднимаются слишком высоко, музыка стихает, слышно только ветер. И поскрипывание пушистого снега на ступеньках. Антон ведет одной рукой по ржавым разводам на бетонной стене, по растекшимся в причудливые формы цифрам, которыми расписаны стены на пролетах. Арс останавливается напротив ядовито-алой чертовой дюжины, несколько секунд смотрит на нее, а потом шагает в проем этажа. Антон не уверен, что это действительно тринадцатый, на разрушенной лестнице сложно считать повороты. — Высоты боишься? — Арс спрашивает через плечо, на секунду сжимает ладонь покрепче. Антон мотает головой, и они идут через темноту, прореженную снегом. В углу грудой навалены обломки чего-то, куски бетонных плит и приличные сугробы, и крыши над этой альпийской горкой нет. Арсений подает руку и улыбается. — Тогда прошу.       Антон тормозит, попробовав носком не внушающую доверия конструкцию, но любопытство пересиливает: опершись на руку, он забирается на мусорную гору, вслед за ним запрыгивает Арсений. Предупреждает, что сейчас подсадит, подхватывает где-то низко за бедра и практически закидывает покачнувшегося Антона на крышу. Тот шлепается навзничь в снег и сучит ногами, забираясь устойчивее. — Только ходи аккуратнее. Следы видишь? — Арс забирается следом, машет рукой куда-то, где в одинаковом снегу должны быть следы. Антон щурится и честно мотает головой. — Ладно, тогда топай за мной.       Они подходят ближе к краю. Тут, наверху, почему-то очень холодно, и ветер злой, норовит сбить с ног. Арс упирается ногой в едва заметное ограждение, обломанное, конечно, а Антон разворачивает его к себе, прячется на груди. Нахлобучивает капюшон и застегивает молнию на чужой куртке. — Смотри, — шепчет Арсений сверху, перебивая воющий ветер.       Антон оглядывается. В бесконечной синеве ночи видно вечные огни города, перемешанные со снегом. Почему-то снежинки не падают, как должны, а летят вверх, и кажется, что все это — нереально. Антон запрокидывает голову, мягко стукается затылком о плечо Арса и приоткрывает рот, разглядывая звезды. Переступает на месте, подходит ближе к краю, придерживая теплую руку, и упирается носками в ограждение.       Слишком хорошо, чтобы было правдой, думает про себя.       И глубоко вдыхает покалывающий в горле воздух, смаргивает подступившие слезы и налипшие на ресницы снежинки, смотрит, пока глаза щиплет, на мерцающие точки на небе. Кажется, находит пару созвездий. Напоминает давний осенний вечер на балконе у Лазарева, но сейчас — как будто еще ближе. И почти ничего не мешает, дает наслаждаться, не отвлекаясь.       Чужие ладони смыкаются на животе, и ветер уже не мешает стоять, и Антон жмурится, разводит руки в стороны, почувствовав уверенность. Хочется сказать глупую фразу из 'Титаника', но от резких глубоких вздохов язык коченеет и не слушается. В лицо летят острые снежинки, царапают за нос.       Антон поворачивает голову, находит губами чужие и долго греется, прислушиваясь к частому стуку сердца и шороху метели о бетон. — Нравится? — Зачем только Арс его спрашивает? — Чувствуешь адреналин от такого? Стоя на самом краю, между небом и снегом, всего в шаге от… — Свободы, — перебивает его Антон, облизывает губы. Сразу трескаются и начинает щипать. — Я чувствую свободу.       И понимает, что привыкает все больше к этому ощущению. Сейчас кажется, что губительному и неприятному в своей кратковременности. Где-то Антон видел теорию, что кислород на самом деле ядовит, что ему требуется лет семьдесят, чтобы убить среднего человека. Он набирает полные легкие опасного воздуха и легко улыбается уголками губ. Трескаются на морозе. А он их еще и подъедает каждый раз, когда вылезает из дома и бежит к остановке.       Арсений долго смотрит на него, пока Антон продолжает вглядываться в далекие пейзажи, в индевеющее небо и проплывающие по трассе редкие машины. Потом касается поцелуем виска под самой шапкой и тихо предлагает: хочешь почувствовать больше?

***

— А это… безопасно?       Антон покручивает в руках увесистый шлем, который Арс выдал ему сразу, как только снял с мотоцикла чехол. И смотрит, как парень возится со вторым, присев, дергает ремешки и что-то там внутри щупает. На дороге было совсем темно, но байк светит прожектором, выдергивая из черноты блестящий снег. — Ты мне доверяешь? — Арс на секунду поднимает голову, а потом удовлетворенно кивает и протирает рукавом щиток (визор, он объяснил). Ругается в сторону. — Бля, по каким ебеням Эд катается, что весь исцарапал… Да нормально все будет. Это не запрещено. Чего боишься? — М, — Антон переступает на месте и разглядывает отражение в визоре выделенного ему шлема. Арс отдал ему свой, добавив, что вшей не держит, а вот в Эде настолько не уверен. Антон тогда хрюкнул, но спорить не стал. — Ничего, но просто… Я не видел мотоциклов зимой особенно.       Летом тоже, конечно, но это другой вопрос. Арс цепляет свой шлем на руль, делает два шага к Антону и заглядывает в лицо. — Я сто раз ездил зимой. Да, это сложнее, не так быстро помчим, но все в порядке. Я ж не зря его всю осень ковырял, я подготовил, — он машет в сторону мотоцикла, и Антон гадает, что именно тут подготовлено: широкое защитное стекло? Или непонятные железяки на корпусе, тоже напоминающие что-то защитное? Что-то внутри? Арс продолжает: — Но если ты боишься, можем, конечно, и весны подождать, мм… — Нет-нет, не хочу ждать весны! — Антон агрессивно мотает головой и шагает вперед, уперев шлем в живот Арса. — Давай сейчас.       Арсений щурится, потом вздыхает и забирает шлем. Расстегивает, тоже щупает что-то внутри и предупреждает — слышно будет хуже, видно, скорее всего, с непривычки тоже. Антон сдерживается, чтобы не сказать, насколько профессионально и красиво парень выглядит, переодевшись в экипировку. Только потому, что этим покажет, что все инструкции прослушал. — Садишься за мной, как только я сел, и держишься коленями и обеими руками, — Арс убирает с его лба мокрую челку, чуть расстегивает высокий воротник куртки и смотрит в глаза. — Головой особенно резко не крутишь, об меня стараешься не стукаться. Если я куда-то наклоняюсь, ты следом. Понятно? — Понятно, — Антон кивает, а потом ойкает. Улыбающийся Арс запихивает его голову в шлем, поправляет, лезет пальцами пощупать подкладку и говорит что-то одними губами. Антон переспрашивает, но он почему-то не отвечает, только быстро застегивает ремешки где-то под подбородком, а потом расправляет капюшон и спрашивает уже понятно: ничего нигде не больно? Антон зачем-то повышает голос: — Все нормально!       Арсений снова улыбается, отходит к байку и садится, надевает шлем и перчатки, поглаживает ручки. Потом мотает головой, приглашая на место за собой, и Антон неловко забирается на мотоцикл, придержавшись за плечо. Съезжает сразу пониже, ткнувшись шлемом о шлем, извиняется вполголоса и пытается нащупать ногами какие-то упоры. В груди заходится чаще.       Арсений укладывает ладонь на его колено, развернувшись вполоборота, и направляет к подножке. Антон выдыхает, садится увереннее и чуть прямее — стараться не стукаться. Вслед за движением ладони обнимает Арса за бока обеими ногами, потом все-таки наклоняется и обнимает где-то под руками. Боже, столько подготовки, он, кажется, уже вспрел в теплом шлеме, усиленно концентрируясь на каждом движении.       Он столько раз представлял это, но оказался совсем не готов к реальности: Антон сжимает плотную куртку на груди в складки, задерживает дыхание и жмурится, когда мотоцикл, приятно зарокотав мотором, вздрагивает и заводится. Сердце стучит быстро-быстро. Они тихонько выползают из закутка парковки на дорогу, Арс останавливается и еще раз оглаживает мелко дрожащую коленку. Антон в ответ стукается об его шлем, смеется и дергается — мотоцикл срывается с места, почти не забуксовав в невысоком снегу.       Сначала он даже не хочет открывать глаза. Ему хватает ощущений и так, а открыв глаза, можно захлебнуться, он уверен. Всем телом Антон чувствует легкие вибрации, передающиеся от мотора, порывы холодного встречного воздуха, невесомый наклон Арсения на поворотах. Адреналин захлестывает, а любопытство берет верх.       Антон открывает глаза, когда под веками разливаются разноцветные огни — они въезжают в город, и вокруг вспыхивают фонари, вывески, окна и фары. Он резко оглядывается на размытое пятно чужой вечеринки, ойкает и извиняется, мазнув ладонями по груди Арса. Тот едва заметно поводит плечами — Антон выдыхает, поворачивает голову обратно и прижимается крепче.       Визор по краям облеплен снежинками, но Антон вообще не замечает — больше представляет или видит, как вокруг проносится необыкновенно живые для позднего времени улицы. Пакеты подарков и продуктов. Елочная ярмарка с поредевшими рядами. Пьяная и веселая компания, распевающая песни на перекрестке в ожидании перехода.       Арс останавливается на светофоре, и Антон закрывает глаза, а открыв их, замечает отражение в стекле ближайшей машины на фоне детского лица. Они с мальчиком смотрят друг на друга, а потом светофор кончается: Антон жмурится на секунду и тут же распахивает глаза. Жадно смотрит вокруг.       Незнакомый город переливается новогодней гирляндой, сладким леденцом из подарка Деда Мороза.       Антон жмется к прямой уверенной спине своего водителя и крепко его обнимает. Арсений, конечно, понтуется и дает мотоциклу порычать слишком громко, но на дороге держит их ровно и крепко. Во всех отражениях Антон замечает отблеск собственного восторга.       Они останавливаются в неизвестном темном дворе, пьяных и веселых вокруг становится заметно меньше. У Антона дрожат ноги, когда он пытается слезть с мотоцикла, так что Арсений просто разворачивается к нему и укладывает бедра поверх своих. Антон сползает на него и глупо хихикает, вылезая из шлема. От горячего дыхания в ночном воздухе поблескивают прозрачные облачка.       Руки у Арсения под перчатками аккуратные, теплые и совсем не грубые, как раньше боялся Антон. И он аккуратно гладит по ребрам, забравшись под толстовку, и мягко толкается в губы, и шепчет какие-то глупости низким шепотом, от которого мурашки бегут и голова кружится. Антон стряхивает с его волос налипшие снежинки и смеется. Эхо подхватывает и разносит его радость, гуляя ветром между домами.       Они долго сидят, обнявшись, и Арсений глубоко дышит, уткнувшись куда-то в шею, а Антон целует его в макушку и возит ладонями по спине. От поцелуев он рассеянно улыбается, фыркает, когда парень отплевывается от залезающих в рот волосинок с капюшона, и спрашивает, почему они не пойдут в тепло. И Арс долго-долго смотрит на него темными глазами, не отвечает и снова тычется холодным носом в шею. Ну ладно, и так хорошо, думает Антон, почти мурлыча от ласк.       Слишком хорошо, чтобы было правдой.

***

      Зачем-то в белоснежном венке, сложенном из пластмассовой ели и резиновой омелы, воткнуты красные шарики. Антон наклоняет голову, разглядывая свое мутное отражение, щурится и почесывает лодыжку о другую. В гостиной тихо, только часы где-то в углу стучат пружинками и размеренно тикают.       В легких до сих пор чужой запах. Антон прикрывает глаза, запрокидывает голову и шмыгает. Перед тем, как Арс повез его обратно, успел выкурить сигарету, и на меховом воротнике оставался приятный шлейф. Настолько снимать не хотелось, что к дому он шел пешком, а не бежал. Успокаивал дрожь в ногах и так хорошо с этим справился, что даже от вида отца, поджидающего его у открытых ворот, не присел.       Надо было убежать, лениво размышляет Антон, дергая шнурки на толстовке. Отец стащил с него куртку, пахнущую Арсом, пытался содрать и капюшон, но Антон огрызнулся. Андрей запер его в любимой своей гостиной и вышел куда-то, наверное, за женой. Сейчас будет экстренное совещание по вопросам чрезмерного свободолюбия и острого неуважения к родителям, которые так много для него стараются. Антон зевает и ковыряет носком узор на ковре.       Майя заходит в комнату бесшумно, отец тяжело вышагивает за ней. Антон по привычке подбирается и выпрямляется, провожает мать незаинтересованным взглядом, пока она падает на диванчик, поправляет халатик и глубоко вздыхает. Андрей, как обычно, становится сзади. — Антон, что это было?       Антон пожимает плечами. Какая разница, что он скажет? Отвечай или нет, исход все равно одинаков. Зачем силы тратить? Он облизывает с губ привкус собранных поцелуев и смотрит на женщину, не моргая. Та кажется более нервной, чем обычно, теребит расшитый пояс халата и оглядывается на часы. Антон щурится. — Тебе захотелось свободы, да? Кажется, что в родном доме слишком много запретов?       Хочется глаза закатить от того, насколько все эти беседы идентичны. Антон не делает так, чтобы не провоцировать, и невесомо кивает, не отрывая взгляда от матери. Та быстро облизывает губы. — Ты… первый раз решил убежать из дома?       Антон наклоняет голову. Странный вопрос. И на лице у Майи слишком заметно подрагивает маска напускного спокойствия. Навыка не хватает раскусить ее до конца, но что-то здесь точно не так… Антон открывает рот, чтобы вдохнуть, потом закрывает и моргает, продолжая изображать партизана на допросе. Отец поскрипывает полом. — Поверь мне, Антон, ни я, ни папа не желаем тебе зла, это просто необходимость… — Необходимость бить меня, чтобы я на цепи смирно сидел? — Антон усмехается, пронаблюдав смену эмоций на лице матери. Раньше он не решался дерзить так открыто. В затылок тут же неслабо прилетает. — Ты как с матерью разговариваешь? Решил в крутого парня поиграть? — Андрей повышает голос и багровеет. Антон сводит брови и отступает от него на шаг. Отец тут же хватает за толстовку на груди и дергает на себя. — Решил, что можешь взрослым указывать?! — Можно подумать, у взрослых всегда мозгов хватает…       Его прерывает тяжелая пощечина. Мать обычно бьет больно, но легко. Отцовская рука оставляет на скулах синяки.       Антон вскидывает голову, с которой слетает капюшон, и зло сжимает губы. В ладонь впиваются ногти, он делает шаг назад и встает ровно. Обводит языком кровоточащую в уголке губу и выплевывает багровую слюну на ковер, не заметив, как вздрагивает Майя. — Толку-то от того, что ты меня ударил? Признаваться себе страшно? Взрослые, взрослые, а думаете, что одной грубостью все решить можете! — Антон, что это?       Майя указывает куда-то ему на шею. Антон касается ладонью в том месте, вспоминает поцелуи и жмет плечами. Ну, он не видел, что там. Может, засосы, может, Арс перманентным маркером написал что-то вроде 'сосите предки, он теперь не ваш', откуда ему знать? Как будто такая большая разница, откуда на нем синяки. Ну, в смысле, родителям. Антон снова облизывается и резко отшатывается в сторону, увернувшись от еще одной пощечины.       Андрей шагает к нему и больно цепляется за волосы. Антон шипит и дергается, но свободной рукой мужчина бьет его снова. И встряхивает, заставляет встать ровно и откинуть голову назад, пока рассматривает шею. Антон смаргивает подступившие слезы и царапает руку отца. — Блядь! — Вскрикивает вдруг Андрей, сжав кудри сильнее. — Где ты был? С кем? Какую шлюху себе нашел? — Отпусти, — Антон пинает отца под колено, и тот выпускает его волосы.       Андрей отходит на несколько шагов и смотрит на жену. Майя бледнее обычного, смотрит на злого и растрепанного сына — потирает ушибленные колени, встает и отряхивается. Что с ним случилось? Сделала ли она неправильный выбор? — Отвечай на вопрос. — На лице Андрея четко отпечатались желваки, он раздувает ноздри, как раздраженный бык. Антон лезет в карман за красной тряпкой. — Кто эта твоя девка? — Пап, не трать нервы. Это парень, и ты его не достанешь.       Антон уворачивается снова и врезается плечом в дверь, а потом рядом впечатывается жесткая ладонь. Ему осталось дорасти пару сантиметров, и он сможет смотреть на отца глаза в глаза. И на Арса тоже, хотя с ним в этом есть даже что-то приятное. — Андрей, хватит. Это непродуктивно.       Майя встает со своего места. Антон выдыхает в сторону. Надоело наблюдать за представлением? Странно. Она подходит ближе, аккуратно касается лица (Антон дергается, стукается затылком об дерево) и сжимает губы в тонкую полоску. Андрей пыхтит как паровоз, отходит к своему любимому стенду и бормочет что-то непереводимо-матерное. Хотя теперь Антон ориентируется в диалектах больше, спасибо парням. — Это не шутка? — Майя смотрит пристально, будто сквозь. — А то я шутник, — Антон фыркает и закрывает глаза. От матери слабо пахнет чем-то алкогольным. Семь утра, воскресенье, уже? — И мне неважно, одобрите вы или нет. Я все решил. — Раз решил, отвечай за свои решения, — басит отец, отдирая стек от стены.       Майя уходит к окну и почему-то отворачивается. Антон все ждет от нее последней обязательной в такой ситуации реплики: это нужно, это необходимо, это воспитание, а вообще-то они его очень любят. Но она молчит, а отец роняет на пол, придавив своим весом, и задирает толстовку вместе с тонкой футболкой. Антон сжимает в зубах ткань и обещает себе не дергаться и не кричать. Он решил.