Псы не едят канареек

      У Лазарева в гостиной красивый ковер. И на стенке абстрактная мазня, в которой Антон совсем не разбирается, тоже наверняка очень красивая. Тут тепло, уютно, пахнет особенным печеньем, которое всегда лежит в пиале на кухне, если захочется перекусить после занятия. Антон почти успел забыть, насколько спокойно находиться в этой квартире. Новогодние каникулы изрядно затянулись — три недели января уже прошли.       Изобретательности его отцу явно не хватает, зато он с лихвой компенсирует единообразие наказаний их нарастающей суровостью. Надеется, что ли, что если ударить посильнее, то весь бунтарский дух из сына выбьет? Ну, в средневековье еретиков били, пытали и сжигали на кострах за оппозиционную политику, но они смелые ребята были, верили в идею и держались устойчиво. Всех не пережжешь, а постоянные истязания рано или поздно становятся обыденностью, повседневной мелочью, которую воспринимаешь данностью и не обращаешь уже такого внимания.       Антон шмыгает и запрокидывает голову к потолку, где-то на фоне сознания отмечая, что может это делать уже без боли. В этот раз ему пришлось даже проверить, насколько хороши условия в частных клиниках, настолько же дорогих, насколько безразличных к своим пациентам. Да, конечно, работают они просто замечательно, все свои прямые врачебные обязанности выполняют восхитительно хорошо, но почему никого из персонала не смутила очевидно безумная отговорка, придуманная четой Шастунов? Антон не знал, что сказали обеспокоенные родители, прежде чем оплатить чек на рентген и полный комплект мер обработки ран на спине, чтобы их несчастный наследник не подох от обширного воспаления и подозрения на перелом ребра. Наверное, просто добавили несколько нулей отдельным переводом руководству. Так или иначе, поухаживали за Антоном без тени вины на улыбающихся лицах. Он пытался запомнить имена на стенде с фотографиями персонала, когда отец забирал его домой, но взгляд зацепился только за одно смутно знакомое. В которое Антону верить не хотелось.       Он переминается с ноги на ногу, ковыряет пуговицу на манжете рубашки и уже не знает, куда деться от скуки, которую ему приходится выдерживать очередной раз за эту неделю: сопровождающий его повсюду охранник, он же водитель, каждому, кто должен заниматься с Антоном, доходчиво и бесконечно долго объясняет, что вот этот вот парень должен быть в этом месте с вами ровно столько-то времени, заниматься ровно тем-то за такие-то положенные вам деньги. Нет, раньше или позже отпускать его нельзя. Нет, выходить из вашего дома ему нельзя. Пусть сидит смирно и учит то, что положено.       Антону кажется, что его родители вышли в своей паранойе уже за все допустимые рамки. Последний шаг — на цепь его посадить, понадеявшись, что на химии он не научился добыть какой-нибудь особенно сильный расщепитель металлов, или не достиг в своем отчаянии того состояния, когда не против будет отгрызть себе руку, чтобы выбраться из ловушки. Сами же к боли приучили, чему бы удивляться. Антон без особых эмоций хмыкает вдогонку своим мыслям и выдыхает с облегчением, когда мимо комнаты, в которую его впихнули сразу по приходе, тяжелой походкой шагает водитель. Открывает дверь и щурится. Антон демонстративно отворачивается.       Лазарев заходит через минуту, потирая ладони и потерянно озираясь в комнате. Антон стоит тупым истуканом в самом центре, ссутулившись. Почесывает локти и наблюдает за мужчиной, который наворачивает пару кругов, а потом вдруг выходит и зовет за собой жестом. — Что у вас такое случилось, почему такие меры? — На кухне Сережа лезет сначала в один ящик за бутылкой вина, потом в другой за бокалом. Достает и второй, ставит на стол и упирается в него обеими ладонями. — Тебя хотят уберечь или от тебя? — Даже не знаю, — Антон невесело усмехается, аккуратно протискивается за стол и наблюдает за тем, как Лазарев наливает себе вина. Мотает головой, отказавшись от своей порции, и ждет, пока мужчина сядет напротив. В нем успевает исчезнуть полный бокал, прежде чем он усаживается и поднимает взгляд. Непонятно-тяжелый, смутно-сочувствующий. Антон дергает плечами и судорожно выдыхает. — Да ничего особенного не случилось, просто родителям кажется, что я слишком уж полюбил свободу. — Что вполне закономерно в твоем возрасте, — Лазарев улыбается уголками губ, а потом обеспокоенно хмурится. — Но, может, расскажешь подробности?       Антон поднимает настороженный взгляд на преподавателя и сам же корит себя за это недоверие: Лазарев за прошедшие месяцы ни разу не дал повода в себе сомневаться, он вообще сделал для Антона столько, что отблагодарить его не получится, все будет мало. Он не похож на обычных взрослых, но почти три недели в изоляции плохо влияют на психику, и убедить себя, что вот этот человек — безопасный, так сразу не получается. Сережа ждет и не торопит, пока Антон мнет рукава и старается оторвать несчастную пуговицу. Подливает вина все-таки в оба бокала и продолжает смотреть с таким вниманием, что становится слегка не по себе. Антон отворачивается. Сережа вздыхает. — Хорошо, я понял, не настаиваю, — он подтверждает свое звание одного из лучших людей на свете, улыбается и тянется пригубить вина. Антон сразу ощутимо расслабляется, аккуратно приваливается к спинке и закрывает ладонями лицо. Какое-то время они молчат, потом Лазарев вдруг заговаривает снова. — Но… скажи мне, ты в безопасности?       Сердце глухо стукается о ребра. Антон убирает руки от лица и сначала долго-долго гипнотизирует ближний к нему бокал. Прокручивает в памяти все их разговоры с Сережей, вспоминает обещания быть рядом, если что. А он еще подумал тогда, что за странное стремление опекать его, разве не логичнее не втягиваться в чужие проблемы, особенно в проблемы странного школьника с явно не самыми адекватными родителями? Хотя, может, у него странные понятия о дружбе.       Он тянется к вину и делает щедрый глоток, морщится, кашляет и убирает бокал подальше. Сережа продолжает ждать, и в нем заметно напряжение. Даже если сейчас вдруг решить соврать, все будет ясно. Ну кто делает такие театральные паузы перед хорошими новостями? Драматизма в Антоне наскрести можно, но явно не на такие концерты. Он глубоко вздыхает. А что такое вообще для него безопасность?       Пауза затягивается и грозится перерасти в откровенно неловкую тишину. Антон поднимает голову, пересекается с чужим взглядом и едва заметно мотает головой.       Лазарев плюется ругательством в сторону. Сразу мрачнеет и опускает плечи, сжимает кулаки и сводит брови. Антон наблюдает с необъяснимой опаской и прокручивает в голове извинения. — Сережа, пожалуйста, не переживай за меня. Мне все равно сейчас не поможешь, только себе нормальную жизнь испортишь, — Антон на мгновение жалеет, что вообще рассказал, а не отмолчался или не завел тему в сторону занятий. Полгода назад он бы запросто так сделал, потому что так правильно, потому что так его научили. Он облизывает губы. — Правда. Это ненадолго, но родители… Я не могу сказать всего. Просто поверь мне.       Сережа запускает пальцы в волосы и рассеянно тянется за бокалом. Вливает в себя вино. — Не можешь рассказать мне? Кто-то еще знает? Кто-то может помочь, если не я? — Антон снова мотает головой. — А твои друзья?       Друзья. Антон ухмыляется. Он всех своих друзей, кроме Сережи, активно оберегает от подобной информации. Ну, как оберегает — у него просто не было возможности рассказать кому-то. В школе он появился только на этой неделе, а телефон, конечно, у него отобрали еще перед новым годом, как только иссекли спину в мясо. Мать тогда сказала, что это лишнее теперь, раз самостоятельных передвижений Антону больше не светит. Тогда было страшно, что она найдет в контактах неучтенку и за это прилетит сверх нормы, но больше они про это не говорили. Антон мучился все это время, переживая, что может подумать Арс из-за его внезапной пропажи. И так и не придумал, как теперь им связаться.       Сбегать из дома больше не представлялось возможным. Окна в его спальне за время больничного переустановили, и открываться они больше не могли. Сигнализация на двери включалась каждую ночь. Реально, не хватало только цепи. Антон вздыхает, упирается локтями в столешницу и невесело улыбается. — Я… мне запретили общаться с кем-то, кто не связан с моей учебой. — Настолько все плохо? — Сережа обеспокоенно трет запястья и хмыкает. — А тот молодой человек, на которого мы на прогулке тогда наткнулись? Мне показалось, вы близки, как же его звали…       Антон едва удерживается, чтобы не вывалить заодно все и про то, насколько они близки с этим молодым человеком. Только подсказывает имя одними губами: Арсений. — Точно, точно. И его прекрасная собака. Я иногда вижу их, кстати, прогуливаются тут по дворам, вечерами обычно. Если бы я был параноиком, подумал бы, что он ждет, что мы с тобой снова выйдем, — Сережа вдруг улыбается. — Так что, с ним вы тоже не общаетесь?       Антон сидит, напряженный как струна. Он столько времени провел в бесплодных размышлениях, как бы пересечься с Арсом под вечным присмотром, и тут солнцем с неба ему спустился Лазарев. Сам не осознающий еще того, насколько ярко светится в чужих глазах. Идея, как и всегда у Антона, гениальна в своей простоте. Уже от предвкушения потеют ладошки и под ребрами покалывает. Антон делает глубокий вдох: — Нет, мы еще не общались. Но, Сереж, я придумал, кажется, как ты можешь мне помочь.

***

      Если боги существуют, Антон благодарен им безмерно. За много вещей, конечно, но сейчас вообще за то, что лень охранника в итоге все-таки переселила добросовестность, и теперь до двери он своего подопечного не провожает, остается караулить у подъезда. Да пусть хоть лопнет, там сидя, Антону глубоко фиолетово. Он не нарушает установленных правил — почти.       Последние дни, поднимаясь к своему преподавателю музыки, Антон каждый раз ловил себя на том, что одновременно очень хочет, чтобы Лазарев исполнил его просьбу, причем как можно скорее, прямо сегодня, и очень не хочет, чтобы этот момент наступал. Иррациональный страх каждый раз неприятно копошился где-то в груди, облизывал сжавшееся горло и не давал нажать на ручку входной двери долгие секунды. Антон раздражался на себя, кружил на площадке и бессильно злился на такой глупый разум. И в итоге вваливался в квартиру Лазарева изрядно разнервничавшийся, надеющийся и непременно сникавший сразу, как только видел мужчину с виноватой улыбкой на лице.       На самом деле, Антон начал сомневаться, что ему настолько нужен сам разговор. Просто теперь, когда у него появилась надежда, жить стало чуточку проще. И прощаться с этим чувством не хочется.       Он снова делает кружок на просторной чистой площадке, прежде чем взяться влажной ладонью за ручку двери. Сегодня волнение ощущается как-то по-особенному, как это странное ощущение, когда точно знаешь, что сейчас тебя вызовут к доске. Антон обращает мало внимания на такие вот вещи, но сейчас они слишком заметные, чтобы просто отмахнуться. Он кусает губы и резко нажимает на ручку, щелкает замком и распахивает дверь с такой уверенностью, как будто за ней ждет по меньшей мере посвящение в рыцари.       В прихожей включен свет, тихо и пусто. Антон прислушивается к звукам квартиры, пока разматывается из шарфа, тянется к крючку и сначала даже не смотрит на вешалку: ждет, что из коридора появится Сережа с как обычно не хорошими новостями. Сережа не идет. Руки натыкаются на чужую куртку там, где обычно висит его.       Антон сглатывает. Ему все-таки надо записаться на какую-нибудь битву экстрасенсов, потому что такой талант губить жалко. Сразу как-то не хватает дыхания, и на ладонях и лбу ощущается холодное волнение. Он машинально продолжает раздеваться, вешает куртку, ставит ботинки рядом с черными высокими хайкерами и задерживается, снова прислушиваясь. Сложно сказать точно, но кажется, что со стороны кухни доносится разговор.       То ли пол в квартире Лазарева хороший, то ли Антон отточил навыки бесшумного передвижения, то ли он просто не слышит собственных шагов за туманом, застелившим все вокруг: до кухни он крадется как ниндзя. Смысла нет, наверное, но тихая дрожь во всем теле сразу подсказывает, что двигаться нужно незаметно. Замирает в коридорчике, прижимается к стенке и задерживает дыхание. — Да нет, бывало, конечно. Один раз занесло, проехался лицом по асфальту прилично, хорошо еще, в защите был. Месяц потом крошку каменную из ладоней выскребал, тормозил-то по-тупому, там особенно не соображаешь, когда слетаешь с мотоцикла, все на рефлексах. Катишься колбаской в сторону мягкой обочины, если повезет, а я в кусты улетел, хорошо еще, что не накрыло сверху. Но мне повезло, я ничего не ломал никогда…       Голос Арса спокойный, мягкий и почему-то успокаивающий, хотя рассказывает он явно про какую-то аварию. Антон нервно покусывает губы и теребит манжеты, сливаясь со стенкой и вслушиваясь в размеренный монолог парня, прерывающийся уточняющимися вопросами от Сережи. С кухни тянет привычным чаем и чем-то умеренно сладким, и стоя в темноте коридора, Антон чувствует, как его тянет туда, к теплу и домашним разговорам. К долгожданной и такой необходимой встрече.       И он шагает в комнату, наконец-то оторвавшись от спасительной стены, и видит, как в замедленной съемке, как сидящий боком ко входу Арс поворачивает в его сторону голову, спотыкается на середине слова и молча смотрит. Антон запоздало задумывается о том, что выглядит откровенно плохо, потому что спит нервно, ест мало и, конечно, постоянно в стрессе. Задумывается только потому, что Арс выглядит великолепно, как и всегда, и, кажется, успел сменить прическу и подбрить виски и затылок, пока они не виделись…       Антон забывает о тонкостях причесок и собственных синяках под глазами, когда парень поднимается и делает шаг навстречу. Первая мысль — шагнуть назад, но он не успевает, потому что чужие руки ползут по талии, привлекают к себе, прижимают близко-близко. И вот Антон уже тычется носом в плотную олимпийку на плече Арсения, вдыхает запах его тепла и сигарет, закрывает глаза и расслабленно выдыхает. Сердце колотится прямо в уши, все вокруг замылено, и слышно только бархатный шепот куда-то в висок: я так скучал.       Они стоят, прилипнув, минуты три, не меньше, и в конце концов Антон даже собирается с силами и обнимает в ответ, и жмурится, убаюканный частым чужим дыханием и рассеянными поцелуями во влажную челку. Сережа гремит посудой, щелкает чайником и шуршит пакетом с печеньем. Арсений отпускать не торопится, но поддается, когда Антон аккуратно выползает из объятий и поднимает голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Они обмениваются вдохами, Лазарев на фоне кашляет, и Антон смущенно смеется и отворачивается, залезает за стол и смотрит на Арсения чистым радостным взглядом. — Я, наверное, пойду пока инструменты проверю, клавиши почищу, — Сережа улыбается и потягивается, кивает в сторону обновленной миски с печеньем. — Чувствуйте себя как дома, мальчики. Исчезаю.       Все-таки Лазарев безумно хороший человек. Антон теперь уверен, что ему не хватит жизни, чтобы расплатиться за все добро, которое мужчина внес в его жизнь. Но об этом он подумает потом, потому что сейчас на него смотрит Арсений, смотрит и явно ждет ответов.       Антон собирается с мыслями, скребет ногтями края обивки и катает на языке слова, не находя ни одного подходящего. Начать точно нужно с извинений, извиняться вообще полезная практика, никогда хуже не сделаешь. Правда, как тут извиняться, когда пропал на месяц после самого приятного вечера в жизни?.. Антон горбится и обхватывает плечи ладонями. Арсений встает со своего места и усаживается рядом. Тянется обнять, притискивает к себе, снова заставляя ткнуться носом в шею, и успокаивающе гладит по лопаткам. Приятное смешивается с остатками тупой боли, и Антон ежится, прикусывает губу и изо всех сил старается не отодвинуться. — Я переживал. И очень скучал по тебе. — Арсений дышит в макушку и возит там носом, путая прядки. — Я думал, что-то не так сделал, а ты мне не сказал, и я… Прости.       Антон осознает, что жует теперь ткань на чужом плече, торопливо выплевывает, растирает ладонью и отодвигается. Арсений выглядит печально, кажется, пора пересмотреть аксиому о полезности извинений. — Нет, нет, не извиняйся, все в порядке… тогда было. Я, ну… — Антон теряется и тушуется, не выдержав смотреть на Арса дольше пяти секунд. Прошедшие недели он так часто вспоминал его лицо в мельчайших деталях, видел во снах и порывался скурить оставшуюся сигарету, чтобы пробудить еще больше воспоминаний. Но вживую оказалось очень тяжело. — Сергей сказал мне, что ты попросил его устроить нам встречу. Потому что иначе у тебя не получится. — Арсений, видимо, решает сменить тему. Не намного лучше извинений. — Если бы Эд не был такой башкой дырявой, рассказал бы мне о твоей машине побольше, чем 'ну, она черная'. А то я даже не знал, бываешь ли ты здесь. Подумал, вы уехали.       Да, в травмпункт. Антон облизывает губы и выдыхает в сторону. Арсений обнимает его, тепло и участливо заглядывает в лицо. Комок противоречивых ощущений завязывается в животе, и потихоньку начинает подташнивать. — Арс. — В голубых глазах на секунду блеск. Антон вытирает ладони об отглаженные брюки. — Пообещай послушать меня, ладно?.. Я много думал над этим, наверное, мне все-таки стоит тебе сказать…       Он правда думал много, потому что времени было предостаточно. Никакие оправдания не казались правдоподобными, хотя и можно было объяснить пропажу какой-нибудь аварией (отцом переехало), но отсутствие телефона, невозможность встреч и все остальное… Арсений из воспоминаний и снов был настолько добрым и понимающим, что после объяснения предлагал седлать мотоцикл и мчаться в светлое будущее. В реальности на такое рассчитывать глупо, конечно, но поделиться с кем-то всей своей болью вдруг начало казаться хорошей идеей. Антон решил, что пора прекратить обманывать того человека, которого ты вроде бы любишь. И который вроде бы любит тебя.       Арсений наблюдает внимательно. И вдруг улыбается своей обычной клыкастой улыбкой: — Ты выглядишь таким серьезным. Надеюсь, ты просто хочешь меня бросить, а не случилось чего похуже.       И смеется. Антон останавливает его, касается ладонью теплой щеки, едва ощутимо колючей, а потом вдруг толкается ближе, тычется в губы и жмурится. Арс перебирает руками заживающие ссадины под тонкой рубашкой и тихо мычит, когда Антон рефлекторно прикусывает его за язык. — Нет. Не хочу. — Антон прижимается лбом к чужому и кривовато улыбается. — Тогда? — Арсений отстраняет его от себя. Хмурится. — Птенчик, если я… — У меня проблемы дома. Большие проблемы. Родители посадили меня под домашний арест. Отобрали телефон и запретили видеться с тобой. — Антон тараторит на одном выдохе, глядя в темнеющие глаза Арсения. — На новый год мы поругались, и я рассказал про тебя, и отец… разозлился. Потом я вообще ни с кем не виделся, пока в больнице лежал, а сейчас мне запретили выходить от репетиторов. И сигнализацию на дверь поставили, и я теперь не могу уходить, и позвонить тоже не мог, поэтому попросил Сережу, и поэтому… — В больнице?       Антон моргает. Арсений смотрит на него со странным выражением лица, и почему-то по загривку пробегают мурашки. Антон понимает, что это выражение — назревающая злоба, и по привычке сначала хочется спрятаться, вымолить прощение и перевести тему. Видеть Арсения злым страшно. Антон закрывает глаза, глубоко вдыхает и задирает голову. Он больше не прячется. — Да. Родители думают, что телесные наказания эффективны.       Они смотрят друг на друга несколько долгих секунд. Антон жует губы и процарапывает бедра. Арсений тяжело дышит. — Покажи.       В тоне у него что-то кроме злобы. Антон не понимает, но решает послушаться: сползает с диванчика, разворачивается к вставшему Арсению спиной и замирает. Это должно было случиться по-другому. Он должен был раздеться перед Арсом не так, стоя на чужой кухне и собираясь показывать следы побоев. Не так, чтобы в мелких мурашках от липкого неприятного предвкушения. Может быть, должен был дать чужим пальцам расстегнуть пуговицы на рубашке и стянуть ее с плеч — сначала совсем немного, как будто бы кокетливо, а потом, сжав на талии в складки, сдернуть совсем. Антон опускает голову и стаскивает рубашку. Поводит лопатками и выдыхает.       За спиной тишина. Арсений, кажется, даже не шевелится и не дышит, и в голове крутится одна мысль: ему неприятно. Неприятно видеть эти некрасивые ссадины, пусть уже подзажившие и затянувшиеся, но все равно — расчерченные поверх предыдущих. Тонкие и широкие шрамы, глянцево-розовые и белесые, а местами — почти слившиеся с кожей. Целая паутина, которую можно рассмотреть в зеркале и полюбоваться, какой Антон урод.       Он снова обнимает себя и царапает плечи. В уголках глаз собирается горячая влага. Антон мотает головой и оборачивается, прижав смятую рубашку к груди.       Арсений стоит, сжав руки в кулаки, сведя брови — как тогда Лазарев. Наверное, вы тут все одинаковые, специфика района, думает Антон. Смотрит, как Арсений отворачивается, отходит к столу и опирается на столешницу. Ему неприятно. — Как давно? — Голос у него странный, тоже чужой, тоже с примесью злобы. — Всегда. — Антон сглатывает, прежде чем ответить. Встряхивает комок рубашки. — Ты говоришь, что рассказал про меня тогда. И после этого они… — Ну-у, это вообще не только из-за этого. Это они так воспитывают.       Арсений молчит, и Антон молчит тоже. Слышно, как через несколько комнат Сережа наигрывает что-то переливающееся на пианино.       Почему-то кажется, что это конец. Верить не хочется, но готовым быть нужно. Это все-таки не сон и не идеальный диалог в голове, и надо учитывать, что Арсений не обязан всегда быть рядом. Антон не помнит, обещал ли он. Наверное, да. Но можно сделать вид, что этого не было, что он не обидится, если сейчас Арсений оставит его. Его можно понять. Лучше даже так, чем сочувствие и переживание. — Ты врал мне. — Арсений поднимает голову и смотрит тяжело. Глаза у него мутные. — Ты сбегал из дома втайне, чтобы увидеться? — Я не хотел… — Поэтому никаких соцсетей? Тебя контролируют, а ты сказал мне… — Я не хотел, чтобы так получилось. Я не хочу беспокоить других. Прости.       Арсений подходит ближе, а Антон почти делает шаг назад, но остается на месте. Арсений бегает взглядом по его лицу, вздыхает и отворачивается. — Не приходи больше ко мне. Я не хочу видеть человека, который мне врал. — Антон открывает рот, но Арс взмахивает рукой. — Не надо. Так будет лучше.       Он разворачивается и уходит. Антон остается стоять посреди кухни, пялится в темный проход и не моргает и не дышит, пока не слышит хлопок двери. Пианино, игравшее на фоне сознания, замолкает. Глаза потихоньку заволакивает туман.

***

      Стекло стремительно впитывает в себя тепло прижавшегося к нему Антона. Отражает его красное лицо, идет разводами от его пота, подрагивает короткими волнами, когда он ударяет ладонью. Широкий подоконник больно впивается в косточки, но как будто это сейчас важно.       Ночь уже давно сожрала любое движение в доме. И в наступившей тишине особенно отчетливо чувствуется отчаяние. И наступившее одиночество.       Пускай Лазарев постарался утешить его, пускай напоил чаем и спустился вместе с ним к машине, сообщив охране, что его подопечному поплохело. Пусть дома Оксана напичкала его таблетками и оставила успокоительное. И даже мать как будто побеспокоилась, заглянула к нему в комнату и спросила, не нужно ли ему вызвать доктора. Какая разница.       Антон скребется в окно и жалеет, что нельзя выпасть из него, пусть даже на растерзание новым собакам из охранной своры. Можно было бы попробовать выброситься из машины на проезжую часть, но предусмотрительный водитель блокирует двери. А родители верят, что он не отгрызет себе руку.       В голове пусто. Последняя хлипкая надежда рассеялась и утекла. Так будет лучше.       Антон сползает с подоконника и бредет в ванную, останавливается перед зеркалом и упирается в раковину. Выглядит он ужасно, конечно. И лучше уже не будет, даже если заставлять себя верить. Да, теперь он избавлен от соблазна, избавлен от любой возможности сделать хоть что-то так, как захочется ему. Но винить Арса глупо. Ему противно. А кому было бы не противно? Ладно, шрамы, они заживут и их почти не видно, но то, что Антон действительно ему врал…       Антон раздраженно щурится отражению. Сам ведь все испортил. Захотел, сделал, захотел, разрушил. Так стремился ведь к этой самостоятельности, чем теперь недоволен?       Отец был бы безмерно рад, расскажи ему про то, что сказанные про парня громкие слова теперь пустой звук и ошибка юности. За которую он больно заплатил, дважды выстрадал ее, осознал и принял. Порадуйтесь, папенька, что вырастили такого сознательного сына. Порадуйтесь, что ваши воспитательные методы так хорошо работают.       Вечное разрушение. Только боль и страдания вместо чего-то конструктивного. Чему вообще его могли научить? Как правильно строить отношения, а не врать, подлизываться и прогибаться, чтобы никому проблем не доставить? Научили, молодцы.       Антон сжимает пальцы до боли. Раковина тоже холодная и тоже радостно всасывает тепло.       Под солнечным сплетением ворочается завязавшийся еще днем комок негатива. Колется и мешает сосредоточиться на самобичевании, отвлекает. Антон сползает на пол, садится и подтягивает колени к лицу. Тошно.       Он все потерял.       Интересно, что сейчас делает Арс и его компания? Гуляют, наверное, по заброшкам и разрисовывают стены граффити. Или устраивают гонки на пустых дорогах. Или разбивают чью-нибудь машину в знак протеста против этого ебаного мира. Где ничего не бывает как лучше, где все всегда через жопу, сколько ни старайся и сколько ни мечтай, что получится именно так, как тебе хочется. Где ты ничего не значишь. Был бы Антон с ними, тоже бы радостно протестовал. Больше всех протестовал, потому что его эта несправедливость доконала.       Антон шмыгает и поднимает голову. Из помех, заполнивших весь его череп, вдруг проступает отчетливее других шальная мысль.       Он поднимается с плитки и снова смотрит в зеркало. Улыбается одним уголком и причесывает лохматую челку.       Да, Арсений запретил ему приходить. Но разве это значит, что все было зря? Разве теперь вся та свобода, которой Антон успел научиться, пропадет вникуда, обрадовав родителей возвращением смиренного сына? О, если бы все было так просто.       Антон бесшумно проходит через комнату до гардероба, открывает шкаф и лезет на верхнюю полку, где под старыми куртками и маленькими свитерами еще с осени лежит пакет. Порывшись в вещах, достает биту, взвешивает в руке и снова улыбается.       Ступеньки на первый этаж приходится преодолеть вместе с желанием проволочь биту по ним и послушать, как она стукается о дорогое дерево. Но так делать нельзя, это привлечет лишнее внимание раньше времени. Дверь в гараж открывается бесшумно, потому что внутренние сигнализацией не оборудовали. Жмоты, мстительно думает Антон, ну сейчас за это и поплатитесь. Надо было сажать на цепь, пока у вас была такая возможность. Или запирать в клетку понадежнее да поменьше, чтобы только пел перед гостями и не высовывался.       Отцовская машина стоит в дальнем углу. Он редко выезжает именно на ней, поэтому ближе к выезду две черные служебные. Антон оглаживает капот той, на которой возят его, кончиками пальцев, а потом идет дальше. Изящный материн алый порше, а следом нужная ему. Белая, потому что это дорогой цвет кузова, маркий, и без единого пятнышка, как всегда.       Антон обходит авто, гладит и почти любуется. Тускло блестит в ночной подсветке. Идеальная.       Наверное, это какой-то бзик — следить, чтобы все, что могут увидеть, было идеальным. Не придраться. А то, что в этой машине ездит такой человек, как Андрей — мелочи. То, что именно на ней Антона везли в больницу, когда он почти без сознания от боли корчился на заднем сидении и испачкал кровью кожу цвета слоновой кости. Интересно, у химчистки тоже не было вопросов?       Антон останавливается у водительского места и разглядывает себя в отражении тонированного стекла. Глубоко вдыхает.       Чтобы выжить здесь, недостаточно терпеть и притворяться, что все хорошо. Надо показать миру свой протест, проявить недовольство и оскалить зубы.       Антон делает полшага назад. Примеривается, прищурившись, и замахивается обеими руками, прежде чем резким ударом опустить биту.       Лобовое стекло, треснув, рассыпается осколками внутрь салона под аккомпанемент взвизгнувшей сигнализации.