Псы не едят канареек

      «Что ты творишь?!» — звенит в ушах Антона, когда он с методичным спокойствием отбивает у отцовской машины зеркало, как будто играет в бейсбол. Зеркало отлетает в чистую стенку гаража и оставляет на ней царапину. Антон неторопливо обходит автомобиль.       «Остановись сейчас же, засранец!» — продолжает разражаться отец, пока Антон прицельными ударами выбивает боковые стекла. Подойти к нему ближе Андрей не решается, стоит на пороге гаража и багровеет от злости. Антона такой расклад устраивает как нельзя лучше.       «Если ты не прекратишь, я тебя…» — «Что?» — поднимает голову Антон, ковыряя кончиком биты в пустых фарах. Отец сжимает кулаки и забавно трясется, как мелкая собачонка. Осколки высыпаются на пол гаража. Антон перехватывает биту и с вежливой улыбкой просит уйти с его дороги.       Триумфальное шествие до комнаты провожает взглядом сонная мать в халате и разбуженная сигнализацией прислуга. Все на почтительном расстоянии от явно двинувшегося головой наследничка, идущего с битой наперевес. Антон думает о том, что иметь в руках силу — прекрасное чувство, пусть даже для этого пришлось ждать столько времени и столько потерять. Последние следы чужого контроля методично рассеиваются с каждым шагом по лестнице на второй этаж, и сейчас Антон не стесняется простучать по ступенькам своим оружием свободы. А родители могут хоть лопнуть, если им очень захочется. Ему уже нечего бояться.       Он так и заявляет, остановившись на верхней ступеньке, что ему теперь все равно на мнение уважаемых Майи и Андрея, пусть делают, что захотят. И он будет, руки у него сейчас развязаны. Антон опирается на биту и с мстительным удовольствием наблюдает, как внизу топчутся растерянные взрослые. Хоть на цепь. Он готов перегрызть себе руку.

***

      Тихое жужжание кондиционера так и толкает в сон. Первые дни Антон сопротивлялся этому желанию, уверенный, что как только он заснет, в комнату ворвется отец, отберет биту и ей же примется совершать наказание. Но такого не случалось, никто к нему не врывался и даже прислуга не стучалась с каким-нибудь тупым предлогом вроде уборки или завтрака. Голодом его почему-то не стали травить, оставляли подносы у двери, а Антон затаскивал их к себе, озираясь, как шпион на задании. Удивительно, но в еде (армейский паёк — йогурты и фрукты) не наблюдалось яда и даже конвертов с записками не подкладывали, как Антон ожидал.       Ему позволили этот бунт.       И оставили в одиночестве, с усыпляющим жужжанием кондиционера и полной свободой. Из своих комнат Антон теперь почти не выползает, ему и незачем, в общем-то. Еще в первый день он проверил входную дверь, предусмотрительно запертую, обошел весь первый этаж и демонстративно постучал по стеклам, чтобы Оксана заметила и доложила в вечернем отчете. А теперь в основном лежит и размышляет о том, что сделал.       Антон прикрывает глаза и тянется к пульту, обрезая посторонние звуки в комнате. Заглядывает в комок противоречивых чувств, не рассосавшийся с того самого вечера, и копается там долго-долго. Странное ощущение, будто сейчас именно он контролирует ситуацию. Держит родителей в напряжении, в постоянном ожидании новой выходки, не сулящей ничего приятного. На дверь в гараж все-таки тоже поставили сигнализацию, жмоты, вынесли урок. Но чего еще Антон может придумать — непонятно. Хотя ему сейчас вполне комфортно и настроения на новый бунт он не чувствует. Предоставленный сам себе, отмазанный от никому не сдавшихся дополнительных по математике, физике и чему еще там у него раньше было. Бросивший даже музыку.       Антон скручивается на кровати в клубок и притягивает к себе подушку, утыкается в нее лицом и судорожно выдыхает. За Лазарева очень обидно. Ему родители могут наврать что угодно, выставить Антона непонятно кем, сказать, что он просто заленился ходить на занятия — чего еще можно ждать от избалованного ребенка из богатой семьи? Он, конечно, самый лучший человек на свете (теперь его даже Арс не подвинет), а потому не поверит ни единому слову. Они же не просто так, только учились на пианино играть. Они друзья, а друзья не верят гнусным слухам и не держат зла, даже если друг снова пропадает без предупреждений, а вы в последний раз даже не прощаетесь толком, потому что он не в себе.       Как же плохо. Антон принимается жевать наволочку, чтобы заглушить в себе вставшее в горле комом чувство вины, потому что снова вспоминает — это он все разрушил, своими собственными руками разнес на кусочки, а теперь жалуется, что порезался об осколки. Стоило бы подумать об этом раньше? Наверное. Поменялся бы выбор Антона, если сделать вид, что у него изначально был выбор?       В дверь кто-то тихонько скребется. Если включить кондиционер, точно не услышишь этот слабый звук.       Антон приподнимает голову от обслюнявленной подушки и глотает шмыг, оборачивается к двери и прищуривается. Возможно, это просто галлюцинация на фоне одиночества, настолько по общению соскучился, а тут еще и про Сережу подумал. Тишина не дает подсказок, Антон только опускает голову обратно, как непонятный звук повторяется.       Антон сползает с кровати, смотрит на биту и секунду размышляет, может ли отец применять настолько неочевидную тактику. Решает, что нет, а если что — всегда можно треснуть его дверью. На всякий случай идет как можно тише, прислушивается, а на третьем уже тихом стуке щелкает замком и резко дергает дверь. Самый неожиданный человек, которого можно было увидеть здесь и сейчас — Майя — отшатывается и поднимает обе ладони в капитулирующем жесте. Антон удивленно оглядывает ее и приоткрывает дверь шире, все еще вцепившись в ручку. — Антон, мы можем поговорить?       Майя воровато оглядывается и переступает на месте. Антон думает, что это хороший ход, чтобы вызвать его доверие — прийти как будто бы в тайне от отца, которому в этом доме каждый шорох известен, и пару секунд молча смотрит на женщину. Потом отпускает ручку и отходит на шаг назад. Ему просто интересно.       Майя просачивается в его комнату, аккуратно прикрывает за собой и запирает дверь. Антон слабо понимает ее мотивы, отходит еще на шаг и скрещивает на груди руки: на долгий и продуктивный диалог он так себе настроен. Майя же, видимо, наоборот, потому что спрашивает, могут ли они сесть. Антон разрешает, невольно подумав: неужели сейчас они на его территории?       Они усаживаются на незастеленную кровать, Антон подтягивает к себе ноги и смотрит на мать сбоку, прищурившись. Она какое-то время разглаживает складки на мятой простыне, а потом поднимает голову. Взгляд у нее немного странный, а глаза красноватые. Антон кусает щеку изнутри и почесывает себя за плечи. Теперь ему кажется, что нормальные разговоры — не его конек, и сейчас обязательно случится что-то нехорошее. — Прости меня.       От удивления Антон перестает кусать щеку и смотрит на мать с еще большим подозрением. А она перебирает пальцы и как-то странно загнанно дышит. Раньше в ней не было заметно особенного раскаяния, что это вдруг сейчас находит? Поздновато как-то, но раз уже не получится наказать, время отмолить и сделать вид, что ничего никогда и не было? Антон не сдерживается и презрительно фыркает, а Майя вздыхает и на секунду отворачивается. — Я всегда хотела, чтобы ты вырос счастливым. — Я не заметил.       Антон щурится, а мать вдруг согласно кивает. Теребит обручальное кольцо, вздыхает и вообще выглядит так жалко, что Антона на секунду простреливает странный флешбек их обычного разговора в гостиной за пару минут до того, как отец возьмется за стек. Только сейчас они поменялись ролями, и почему-то видеть Майю настолько неуверенной и беспомощной странно. Антон больше не чувствует особой радости из-за того, что оказался по эту сторону и вершителем судеб. Может ли быть так, что в доме всегда должен быть кто-то, на кого нужно сорваться? Горло снова сжимает стыд. — Я понимаю, что ты чувствуешь ко мне. И понимаю, что ты не хочешь со мной говорить, — Майя утирает лицо ладонями. — Пожалуйста, послушай меня, Антон. Просто послушай.       Она дожидается слабого кивка от сына и вздыхает. Сидит, наверное, с полминуты, запрокинув голову к потолку, и Антон думает, что в нем действительно много интересного можно отыскать при желании. От непонятных нервов у него начинают потеть ладони, он чувствует стресс, который вокруг себя волнами распространяет мать. — Я знаю, что очень многое сделала неправильно. И глупо надеяться, что я смогу что-то исправить. Но ты все-таки мой сын, Антон, и я не хочу, чтобы мы с тобой были врагами. — Глаза у Майи блестят розовым, а тон подрагивает. Антон раздраженно дергает плечами, изо всех сил стараясь не поддаться. — Пожалуйста, Антон, не держи на нас с папой зла, мы делали все, что могли, чтобы… — Чтобы вырастить из меня социопата, — цедит Антон через зубы. Майя осекается. — Чтобы добавить мне побольше проблем с головой, чтобы было на что деньги тратить, когда вырасту и стану миллионером. Чтобы не мешался и не портил идеальную картинку идеальной семьи. Я правильно угадал? — Антон, прошу, не надо… — И ты искренне веришь, что я мог научиться от вас чему-то хорошему? — Антон отпускает коленки и разворачивается к матери. — Думаешь, что я сейчас скажу что-то вроде 'конечно, мам, не переживай, вы просто избивали меня годами, но я не злюсь'? Люблю вас не могу как.       Он резко ударяет по кровати ладонями и отворачивается. Глупо было надеяться, что диалог с матерью не будет сопливой попыткой постфактум закрасить дыры в их взаимоотношениях. Стереть все эти годы и начать с чистого листа. Так только в фильмах бывает, что все поплакали, обнялись и забыли. Антон стирает влагу с глаз и дергается, когда Майя касается его руки — страх на секунду отражается на его лице, видимо, потому что на лице женщины тут же углубляется раскаяние. — Антон, мне очень жаль, что… что у нас все так получилось.       Нисколько не жаль, думает Антон. Если бы я не взбрыкнул, так и жили бы замечательно до самой старости. — И я правда хочу, чтобы ты… чтобы ты не загубил свою жизнь. — Антон закатывает глаза. — Мы с папой сделаем все возможное, чтобы ты… — Не утруждайтесь, — Антон с удовольствием отмечает, как тушуется мать. Рассчитывала прийти и купить индульгенцию на распродаже, замести неприятные следы и спать с чистой совестью, но последнюю грамоту кто-то унес до нее. Какая досада. — Я сам сделаю все возможное, чтобы моя жизнь прошла так, как я захочу. — Я переживаю, чтобы ты не наделал глупостей, — Майя на секунду повышает тон, а потом спохватывается, тянется взять Антона за руку снова. Он не отдергивается, позволяет холодной материнской ладони сжать его собственную. — Твой отец… горячий человек. Возможно, ему стоит дать немного времени, он привыкнет… — Он не отпустит меня, — выдыхает Антон, опустив голову. Мать перебирает его пальцы и поглаживает ладонь. Странное прикосновение, они давно не были настолько близки. Какое-то время они молчат. Майя задумчиво сводит брови. — Или ты думаешь, что мы помиримся? — Не думаю, — она устало вздыхает и сжимает руку Антона обеими своими. — Я волнуюсь за тебя. Андрей рубит с плеча, а ты даешь ему столько поводов… — Я еще и виноват? — Антон мрачно усмехается и выдергивает руку из материнской хватки. Отодвигается подальше на кровати. — Что не стал терпеть. — Нет, Антон, просто… Ты все-таки пошел в него своей эмоциональностью, — Майя улыбается краешками губ, а потом снова становится серьезной. — Я понимаю, что тебе хочется свободы. Правда понимаю, Антон, мне бы тоже хотелось этого для тебя. Просто постарайся пока… не провоцировать отца. Он успокоится, и мы поговорим о том, что можно сделать, чтобы сгладить всю эту ситуацию. Если бы ты не сказал про парня, было бы проще, конечно… — Да какая разница, парень, девушка, все равно без вашего позволения, — насупившийся Антон почесывает плечи. — Или встречайся я с девушкой, ты бы одобрила?       Майя смотрит на него как-то странно, качает головой и улыбается. Никогда не поймешь, что у нее в голове. — Я одобряю то, что выбирает твое сердце. Ты мой ребенок, Антон. И ты стал совсем взрослым, а я даже не заметила, — она снова улыбается. — Твои решения теперь твоя ответственность. Просто… постарайся не влипнуть в неприятности, пока мы подумаем, как сделать это все красиво. Хорошо?       Сделать красиво. Антон неодобрительно морщится, но кивает матери. Она сидит на его кровати еще какое-то время, смотрит на него и о чем-то вздыхает. Потом надевает свою обычную маску безразличия, встает и выходит из комнаты. Антон идет за ней, чтобы запереть дверь. Прислоняется спиной к гладкой древесине и сползает на пол, ткнувшись носом в колени. Не наделать глупостей. Не ходить туда, где ждут неприятности. Но они же ждут?

***

      Сигарета уже не кажется чем-то совсем необычным. Антон порылся в своих неприкосновенных запасах, посмотрел на улицу, где уже занялась весна (середина марта, положено), и переоделся в толстовку и джинсы, которые ему купил Арс. Тщательно зашнуровал подарочные кроссовки, вместе с перчатками и битой забрался на подоконник и уложил на коленях коробок спичек и оставшуюся сигарету. Проигнорировал Оксану, постучавшуюся к нему с ужином — отец начал оттаивать, как мать и прогнозировала? — и второй час уже прислушивается к себе.       Все это пахнет свободой. Антон крутит в пальцах сигарету. Обшарпанный подъезд дома, где живут Ляйсан и Паша. Старое пианино, на котором играет Эд. Краска из баллончика, которой они рисовали жар-птицу. Феникса.       Антон зажимает сигарету губами и вдыхает так, не зажигая. Закрывает глаза, пробует языком едва заметный привкус оставшейся где-то в прошлой жизни. Вспоминает свою первую попытку прикоснуться к ней, улыбается и тянется к спичкам. В этот раз все по-другому. Не нужно никому ничего доказывать, пытаться влиться в компанию и показать, что он чего-то там достоин.       Первая затяжка — неглубокая. Антон жмурится и откидывается назад, тычется затылком в стекло и задерживает в легких теплую горечь. Всю жизнь пытается стать достойным чего-то и кого-то, заслужить любовь. Только все на его попытки плевать хотели, а какой тогда смысл? Антон открывает глаза и медленно выпускает прозрачный дым. Даже когда все плохо, сам себя он не спасает. Приезжает отец, выручает Лазарев, появляется мститель-Арсений. Попытка в самостоятельность обрубается заботливой матерью, опасающейся, как бы он не влип в неприятности.       Антон стряхивает пепел на пол и закусывает сигарету, обеими руками тянется к бите, укладывает ее на колени и гладит холодный метал. Adversa fortuna. Сколько смысла, если постараться, можно найти в этой фразе. Насколько Антон удачлив, он никогда не думал. Насколько он покорен своему року?       Пепел с тлеющей сигареты осыпается на надпись. Антон вспоминает затянуться, откладывает биту и медленно докуривает сигарету, закрыв глаза. Настойчивые образы ассоциаций все равно просятся, и дурацкий Арсений тоже всплывает. Антон прогоняет от себя его ласковый взгляд и тепло фантомных объятий, проползшее по пояснице. На ухо бархатный голос нашептывает что-то про птенчика, которому пора выпорхнуть из клетки. Антон отвечает иллюзии, что не вернется к ней, если выпорхнет сейчас. Что ему больно от того, какой ценой даются уроки. И Арс из воспоминаний улыбается и кивает. Ему не нужно перескочить с одной витой жердочки на другую. Ему нужно расправить крылья.       Крошечный остаток сигареты тлеет в пальцах и обжигает подушечки, но Антон не замечает боли. Он отряхивает ладонь, спрыгивает с подоконника и глубоко вдыхает, разгоняя по крови кислород вместе с остатками никотина. Щеки покалывает румянец предвкушения.       Антон открывает дверь и выходит в коридор с уверенностью приговоренного на смерть. Стаскивает с оставленного ему подноса яблоко, игнорируя тарелки чего-то более существенного, и идет к лестнице, прочертив битой след на безупречных обоях.       Внизу родители ужинают в столовой. Оттуда слышно негромкий разговор, звон посуды и фоновый шум телевизора. Вечерние новости. Антон стоит и прислушивается какое-то время, доедая яблоко. Полиция обеспокоена разгулом мелкой преступности в последние недели. Уличные банды угоняют машины, занимаются вандализмом и портят имущество честных граждан. Ну, может, честные граждане прислушаются к посылу. Антон выкидывает огрызок в стоящую в коридоре вазу, разворачивается и вздыхает, прежде чем направиться в гостиную.       Грустно, что человеческая психика устроена так, что запоминается куча неприятных вещей. Полезно, что иногда эти воспоминания могут сыграть на руку. Удивительная педантичность отца по отношению к оружию, его неимоверный запас взяток и любовь к наглядной демонстрации своих мускулов вместо упрятывания их в сейфы дают Антону все возможности для осуществления плана. Он долго смотрит на стек, стоя напротив стенда, отдирает его от стены и примеривается. Кажется слишком легким по сравнению с битой, даже непонятно, как им можно всерьез ударить. Антон хмыкает и выбрасывает стек — его цель другая.       Когда он заходит в столовую, сидящая лицом к нему Майя вздрагивает и роняет вилку, звякнувшую о тарелку. Андрей тратит пару секунд на то, чтобы пожурить жену взглядом, а потом разворачивается к направленному на него пистолету. Антон спускает палец на курок. — Я ухожу, — просто говорит он, недрогнувшей рукой целясь в родителя. Андрей смотрит на него со смесью недоверия и страха, а потом вдруг усмехается. Поднимает обе ладони и встает из-за стола. — А ты не будешь меня искать. — Антон, — басит отец, утирая салфеткой рот. — Ну что за глупости. Понимаю, гормоны шалят, машина, но это уже слишком… — Просто сними сигнализацию и дай мне уйти. — Антон скрипит кроссовками, обходя стол вместе с Андреем, подбирающимся к матери. — И никаких больше глупостей. — Антон, это несерьезно, — разводит руками отец. Ему как будто не кажется, что его собственный ребенок может угрожать его жизни. Может посметь поднять на него руку. Антон облизывается. — Давай ты положишь пистолет, и мы спокойно поговорим, обсудим, чем именно ты недоволен. — Поздно поговорить. Я сказал: я ухожу. — Антон снимает пистолет с предохранителя. Андрей сглатывает. — Ты блефуешь, сын. Он все равно не заряжен.       Андрей поблескивает выступившим на лбу потом. Антон чувствует приливающий жар и короткую судорогу решимости, пробежавшую от ног до самой макушки. Он улыбается и пожимает плечами. — Не заряжен? Тогда я могу сделать так, — коротким движением он вздергивает руку с пистолетом. Ствол упирается в висок, где бешено стучит пульс. Майя вскрикивает и зажимает рот руками. — Все еще блефую?       Андрей цедит сквозь зубы: ублюдок. Антон одними губами предлагает ему прогуляться в известном направлении и одобрительно улыбается матери. Хоть на цепь. — Опусти пистолет. — Отец делает шаг вперед, а Антон выставляет в его направлении биту. — Я уйду. А ты можешь выбрать, как. — Антон наклоняет голову и покачивает кончиком биты в сторону выхода. — Даже не знаю, что будет сложнее замять, побег ребенка или его трагичный суицид.       Майя вдруг громко всхлипывает и оседает на стул. Андрей оглядывается на нее, сжимает кулаки и принимается багроветь и жевать ругательства. Антону кажется, что пора подбодрить родителя обратным отсчетом, но тот вдруг резко выдыхает: — И что ты хочешь? — Отец, как до тебя долго доходит. Я уйду, а раз я несовершеннолетний, ты и всякие службы можете захотеть вернуть меня в семью. Мне это не нужно, — Майя продолжает всхлипывать, а Антон перехватывает пистолет, соскользнувший по виску. Палец на курке почти не дрожит. — Так что ты забываешь о моем существовании на месяц, а потом я подумаю над тем, чтобы с вами связаться.       Андрей молчит и только тяжело дышит. Антон терпеливо ждет. Телевизор разражается громкой рекламой. — Хорошо. Можешь идти, раз так тебе надо. — Отец выходит из комнаты, Антон шагает за ним. — Раз тебе твои дружки дороже родителей. — Именно так, — Антон держится на два шага позади и держит у виска пистолет. Дожидается, пока мужчина отопрет входную дверь и снимет сигнализацию с той, что во дворе. Выскальзывает на крыльцо и оборачивается к отцу. — И следующий месяц ты меня не ищешь. — Не ищу. Я человек слова. — Андрей хмыкает и провожает взглядом спускающегося спиной вперед по ступенькам Антона. — Никогда бы не подумал, что выращу такого… сына. — Весь в тебя, — выплевывает Антон, прежде чем развернуться и зашагать в сторону выхода с участка. Он уверен, что сейчас отец не пойдет за ним — человек слова, сказал же. Грязь на дорожке смешивается с тающим снегом и мешает идти — как будто убегаешь во сне. Антон останавливается в проеме калитки в заборе и оглядывается. На крыльцо вышла заплаканная Майя, обнимает Андрея и смотрит в сторону Антона. Он сжимает губы, бросает пистолет в дохлый куст рядом и выходит на улицу. Дверь за ним закрывается с характерным магнитным стуком.

***

      В городе почему-то пусто и нет ни намека на обещанные бандитские группы. Антон надевает капюшон и думает, что сейчас похож на мелкого уголовника сильнее, чем когда-либо раньше. А потому идет только через дворы, где его странная фигура с битой не будет настолько бросаться в глаза. Хотя случайный прохожий переходит перед ним на другую сторону тротуара, Антон надеется, что полицию вызвать никому в голову не придет. Столько трудов бы пошло насмарку.       Антон останавливается на перекрестке и поднимает голову к темному небу. А куда он вообще идет? Где его могут сейчас ждать? Отрезаны все пути, непонятно, на что он рассчитывал. Арс его прогнал, а значит, и ребята из его тусовки вряд ли обрадуются возвращению проблемного ребенка. Антон сильно кусает щеку и заставляет себя подумать не о том, что прибежал в тупик, а о том, что вырвался на волю. Получается плохо.       Он садится на ближайшую лавку, снова прячется от всего мира и закрывает лицо руками. Это было слишком непродуманно. Слишком по-детски, слишком наивно, как будто бы главная его проблема была в родителях. Антон шмыгает и трет щеки жесткими перчатками. Подумал, что уже взрослый, что может решать сам, что справится один, без родственников и друзей…       Антон поднимает голову. Друзей. У него остался еще один шанс, еще один человек, к которому можно попробовать сунуться со своими проблемами и попроситься переночевать на коврике. Свет с неба, Сережа.       Он падает с лавки и отряхивает мокрый снег с холодных джинсов. Холодно, только сейчас он замечает, насколько ему холодно, когда адреналин от пережитого рассасывается и оставляет наедине с трезвыми мыслями. И с маленьким, но реальным шансом не загубить свою жизнь. Порадовать мать.       Антон оглядывается, прикидывает направление и перебегает пустую дорогу. Он давно не ходил здесь пешком, но ноги помнят маршрут до нужного района, пускай до туда долго. Главное, чтобы прохожие не шарахались, подумав о том, что он бежит их грабить. Антон почти улыбается от этой мысли и пару раз ныряет в арки, когда замечает компании на дороге. Он даже не знает, какое сегодня число и день недели, чтобы прикинуть, чем сейчас занят Сережа и нет ли у него урока. Почему-то кажется, что он приютит в любом случае.       Антон бежит, перепрыгивая грязные лужи, и ориентируется по тусклым граффити и характерным выбоинам в тротуаре. На очередном повороте останавливается, согнувшись, и долго кашляет, раздраженное холодом горло саднит. Он зябко обнимает себя за плечи и заходит в арку, где не так сильно дует. Ноги отказываются разгибаться, столько недель не видевшие нагрузки значительнее, чем пройтись до ванной. Но это ничего страшного, сейчас он немного отдохнет, подкопит силы и пойдет дальше. Тут до дома Сережи совсем немного осталось. Надо было все-таки съесть что-то посерьезнее яблока…       Антон не замечает, как проваливается в легкую дрему. Отключаться сейчас нельзя, это банально опасно, тем более что рядом — тепло и уют лазаревской квартиры, его горячий чай и обязательное сочувствие. Не такое, как к подбитому щенку, а как к другу, попавшему в беду. Может быть, он даже обнимет… Антон уплывает в расслабленных мыслях, все слабее сопротивляясь.       Какая-то мутная фигура присаживается рядом с ним: Антон больше чувствует, чем слышит или видит, но старается открыть глаза и посмотреть на пришельца. А может, это очередной глюк, подсознательное желание, чтобы Арс пришел и очередной раз спас. Сознательное протестует, Антон мотает головой и вытаскивает из кармана толстовки одну руку, чтобы развеять фантом. Ее перехватывает чужая.       Антон открывает глаза, боясь и одновременно надеясь. И выдыхает с облегчением.       Присевший перед ним на одно колено Эд ухмыляется и качает головой: — И чего это ты, мелкий, снова ночами приключения ищешь?       Антон улыбается и сжимает его руку в ответ. Эд вытягивает его с земли, хмыкает, заметив биту, и обходит кругом, стряхивая снег. Потом стаскивает свою куртку и сует в руки Антону, замерзшему и потому принимающему ее без возмущений. Эд достает сигарету и закуривает, пока Антон одевается, поправляет ему воротник и тянет к себе под бок. — Даже спрашивать не буду, почему ты раздетый и с битой ночуешь во дворе, — выдыхает он, когда они вдвоем выходят из арки. — Видимо, ситуация — пиздец. Ну, подумаешь, кто из нас тут не был. У меня поночуешь сегодня, согласен? А то заболеешь еще, сляжешь с каким-нибудь ебучим воспалением, придется к вам обоим, голубки, в больницу таскаться. А я нянькой не нанимался, чтоб вы знали… — К нам обоим? — Уже пригревшийся Антон останавливается. Он решил, что можно не думать, почему Эд с ним так тепло обращается, если они успели поругаться с Арсом, и почти снова задремал в теплой куртке, но сознание выхватило из чужого монолога странную фразу. Эд останавливается тоже, жмет плечами, пока затягивается. Мысли в голове у Антона прокручиваются с почти слышным скрежетом. — В смысле… Арс в больнице?