11. Кома.
30 мая 2022 г., 22:49
Во дворе ночью тихо и темно. Антон выскальзывает из подъезда, оглядывается, накидывает на голову капюшон и уверенной рысью перебегает до арки. Надо было одеться теплее, а то ночи еще прохладные, замерзнет, пока до магазина добежит, а потом еще и обратно… Антон зябко дергает плечами и сует в карман руки, и прячет нос в капюшоне, тепло выдыхая. Он даже не смотрит по сторонам, прежде чем перейти дорогу — вокруг абсолютная тишина. Дверь припаркованной у перехода машины вдруг открывается.
Антон замирает на месте и примерзает к асфальту. Из темного салона появляется уверенная отцовская фигура, одетая в строгий костюм.
Антон делает шаг назад и быстро крутит головой в поисках остальных машин и кучи отцовских людей, которые у него и охрана, и помощники в похищении собственного ребенка. Вокруг никого, только голые еще деревья колыхают на ветру ветками. Антон сжимается и поднимает подбородок. Отец неторопливо обходит машину и становится напротив, уперев руки в бока и поглядывая на сына с яркой уверенностью.
— Ну что, Антош, как тебе самостоятельная жизнь? — Начинает он вкрадчиво, даже позволяет себе едко улыбнуться. Антона передергивает от самодовольства на его лице. — Нарезвился, наигрался за месяц? Понравилось?
— Не твое дело, — выплевывает Антон раздраженно, — что тебе надо?
Отец цокает и качает головой, делает шаг вперед, а Антон остается на месте, только руки вытаскивает из кармана, приготовившись неизвестно к чему. Андрей оглядывает его, задерживается на лице и долго смотрит в глаза. Антон повторяет вопрос.
— Как быстро человека меняет вседозволенность. Вот так растишь сына семнадцать лет, воспитываешь, а он…
— Мне неинтересны все эти разговоры ни о чем. Зачем ты приехал? Как ты меня нашел?
— Ладно, твои дружки наивные и думают, что жизнь такая простая, как им кажется, но ты-то сознательный мальчик, должен понимать. У меня достаточно ресурсов, чтобы знать все, что мне будет нужно. Имя, возраст, адрес, из какого института его выперли и на каком блошином рынке он купил свою псину, — у Антона по спине пробегают мурашки, пока отец явно наслаждается, приоткрывая карты. — И куда возил тебя заниматься вандализмом.
— Блефуешь, — пытается спорить Антон, заглядывая в глаза Андрею. Тот пожимает плечами и смотрит на часы. — Ты не всемогущий, я уже не верю в такие сказки.
— Как хочешь, — отец хмыкает. Ему очень не хватает закурить для полноты образа. Антон старательно гасит зачатки липкого ужаса, клокочащего в груди. Насколько подробно отец осведомлен о том, что происходило? Может ли он быть причастен к тому, что Арс сейчас в больнице?
— Ты не сказал, зачем ты тут.
Андрей вздыхает и поднимает голову к небу, как будто вспоминая, зачем приехал в этот глухой район посреди ночи. Антон думает, что сейчас можно развернуться и убежать, не обязательно домой, просто заблудиться во дворах, спрятаться, чтобы отец не нашел никогда. Он же обещал не трогать. Что он обещал? Не искать, забыть, отпустить? Месяц уже прошел? Антон сглатывает и сжимает влажные ладони в кулаки.
— Антон, ты не думал, как этот месяц провели мы с мамой? — Он знает, куда давить. Образ Майи сразу всплывает перед глазами, как тогда, ночью, когда она пришла в его комнату заплаканная и с попыткой примирения. Антон щурится. — Мама по тебе очень скучает.
— Раз ты все знаешь, мог бы и ее привезти повидаться, — Антон отвечает старательно едко, чтобы не дать себе растечься и поддаться на манипуляцию. — Или не настолько скучает, чтобы захотеть меня увидеть?
— Майя после твоего побега серьезно заболела, — отец говорит это с непроницаемым лицом. Антон убеждает себя, что не верит ему. Он вспоминает бледное лицо мамы в последний вечер, когда ее видел. Она, возможно, действительно за него переживает. — Ты был бы хорошим сыном, если бы вернулся к ней.
Антон вскидывает голову и хмурится. Андрей скрещивает руки на груди и делает еще шаг ближе. Между ними скоро не останется расстояния, а у Антона с собой ни биты, ни собаки. Арс уверен, что он спокойно ждет его дома. Эд уехал в соседний город к какому-то классному тату-мастеру. Сережа спит и даже не подозревает, сколько ему недоговорил друг.
— Ты был бы хорошим мужем и отцом, если бы дал нам встретиться без твоего участия. — Антон призывает все свои бедные навыки дипломатии, чтобы не развивать конфликт. Андрей все-таки недовольно дергается, убедившись, что путь простых манипуляций и давления на жалость не сработает. — Я не поеду домой.
Они стоят молча, буравя друг друга злыми взглядами. Антон высчитывает дни и не понимает, зачем отец тянет время, если через несколько минут у него вполне может пропасть последнее полупрозрачное юридическое основание забрать своего несовершеннолетнего ребенка домой силой. Он ведь и в полицию мог подать, сколько он там ресурсов задействовал, чтобы все это нарыть?
— Поедешь, — наконец выдыхает Андрей с ухмылкой. Антон иронично приподнимает бровь и делает шаг назад. — Мы же оба знаем, где твой возлюбленный сейчас лечится?
Липкий ужас в груди надувается пузырем и лопается. Антон ошарашенно смотрит на отца и мотает головой. Он не может быть настолько жестоким, чтобы угрожать подобным. Хотя, про себя Антон тоже никогда бы не подумал, что может манипулировать смертью. И он это сделал. И это было действенно.
Андрей шагает к нему и берет за плечо. Антон не стряхивает его руки, но поднимает голову и складывает одними губами: ненавижу. Отец только усмехается и с нажимом поворачивает его в сторону машины. У двери бесцеремонно приказывает отдать телефон и ключи, и Антон недолго борется с собой.
— Антон, ты же понимаешь, что твои глупости аукнутся людям, которые вообще в этом всем не виноваты. Даже этот парень, насколько я знаю, пытался быть благоразумным. А ты заявился к нему снова. Ну и кому стало лучше? — Андрей выдергивает из руки сына телефон, бросает на асфальт и давит каблуком ботинка. Экран поддается и трескается. — Никому.
Он почти запихивает Антона на заднее сидение, заваливается в машину сам и блокирует двери. Трогается с места и поглядывает в зеркало. Антон прижимается щекой к стеклу и закрывает глаза. Это все чертовски нечестно. Это слишком неправильно, чтобы быть правдой. Обидно еще и то, что Андрей знал, на что давить и чем угрожать. Невинные люди, не догадывающиеся о том, что он чуть не испортил им жизни. Лучше уж испортить свою.
— Не делай вид, что это такая уж большая трагедия. Через пару лет, когда подрастешь, еще спасибо мне скажешь, что я не дал тебе увлечься подобной жизнью, — Андрей удовлетворенно хмыкает и резковато входит в поворот: Антон бьется об стекло носом. — Это все подростковая блажь, ничего серьезного. Помучаешься пару дней и все придет в норму.
Антону хочется заявить отцу, что он херовый психолог, и, подумав пару секунд, он именно это и делает. Андрей легко смеется, глядя на него в зеркало. Остаток пути до дома они едут в молчании.
***
В норму все не пришло ни через пару дней, ни через неделю. Дома многое поменялось. Не было больше показательной демонстрации силы, стенды с оружием попрятали, любые острые предметы убрали из зоны досягаемости. Даже все вещи, на которых при желании можно было бы повеситься, предусмотрительно заменили — Антон долго разглядывал скрученный душ в своей ванной и пришел к выводу, что сам бы не додумался до такого. А теперь бы поискал иные возможности умереть просто назло родителям, уже без заявлений и шантажа. Его удерживало только то, что его глупости могут отразиться на любимых людях. Майя много плакала, когда отец привез его домой, обнимала и плакала, целовала в макушку, а Антон стоял, как истукан с острова Пасхи, и позволял материнским чувствам захлестнуть его и как следует выжать. Он не плакал, он смотрел на отца сухими темными глазами, надеясь, что он прочитает в них возможность быть придушенным однажды во сне подушкой. Потом выяснилось, что эта возможность не существует — на ночь комнату Антона теперь запирали, загоняя его туда под предлогом заботы о здоровом режиме дня. О режиме, как и о здоровье, конечно, речи не шло. Антон не спал несколько дней подряд, сидел на подоконнике и скребся в стекло с тихими всхлипами. Отказывался от еды, игнорировал приходящих родителей и тонул в собственной закручивающейся не то депрессии, не то просто сильной апатии. Ему было страшно представлять, что подумал Арс, когда не нашел его дома. Что случилось за то время, пока вызвоненный Эд приехал с ключами, они хотя бы открыли квартиру и выпустили собаку. Хорошо, что Фобос остался дома, там у него по крайней мере была еда и не было желающих поймать и сдать в приют. Антон думал о том, сколько волнения и злости он принес людям, которые за него переживают. И плакал без слез, зло и горько, до икоты и приступов тошноты, когда пустой желудок скручивал его бессильными спазмами. Сначала приходила мать. Она садилась рядом, трогала теплыми руками, вкрадчиво просила поесть и поспать, вздыхала и подолгу смотрела в окно вместе с Антоном. Рассказывала какие-то истории, которые Антон не слушал, иногда всхлипывала, обнимала его со спины и перебирала пальцы, пока ей не надоедало отсутствие реакции. Потом приходил отец. Говорил что-то ругательное и неразборчивое, топал ногами и угрожал. Антон не поворачивал к нему голову, и отец отрывисто касался его плеч, плевался неприятными перспективами, снова угрожал, уже даже серьезнее. Отрывал Антона от залипания в окно, смотрел в его воспаленные глаза и отпускал, уходил, ругаясь и пиная мебель. А потом вдруг пришла незнакомая женщина. Она не пыталась его трогать, не плакала и не ругалась, разговаривала спокойно и задавала какие-то вопросы. Долго и нудно рассказывала что-то, приправленное научными словечками. Спрашивала про жизнь и смерть. Антон тогда отвернулся от окна и сказал ей, что вопросы философии ему неинтересны. Женщина ответила, что она психолог, а не философ, и Антон может рассказать ей о том, что его тревожит. Она, естественно, обязуется соблюдать врачебную тайну и не рассказывать о содержании их сессий его родителям. Антон отвернулся обратно. Женщина подождала немного, а потом ушла и больше не приходила. Но одного его не оставляли. По несколько раз на день заглядывала Оксана, приносила ему еду, поправляла постель, на которой Антон ни разу не поспал с момента своего приезда. Вздыхала, заходила в ванную и копошилась там, а потом исчезала из комнаты. В остальное время дня Антон слушал кондиционер и смотрел на облака. Это было странное противостояние, отчаянное и обреченное. Антон начал понемногу есть, когда стал чувствовать, что сил встать с подоконника не хватает, и понемногу спать, когда организм того требовал и выключал его сам. Иногда он доходил до кровати, но чаще спал сидя, облокотившись на ее бок и свезя к себе одеяло. Родители, заметив, воспряли духом и начали наведываться к нему чаще. Мать предлагала отвлечься, приносила книги, отец хвалил и не забывал угрожать. Антон продолжал их игнорировать. Через месяц норма так и не появилась. Антон почти свыкся с мыслью, что больше никогда не увидит Арсения. Решил, что так, возможно, и правда будет лучше. Не для него самого, нет, но для Арса точно. Всю жизнь прожить под угрозой того, что тебя могут убить просто потому, что ты понравился не тому человеку — ужасная судьба. Быть предметом шантажа так же плохо, как шантажируемым, даже хуже, ведь ты даже не имеешь возможности выбора. Страшного выбора, бесчеловечного и жестокого, конечно, но… Ты хотя бы можешь решать сам, как тебе жить и когда умирать. Он начал ходить по комнате, а не сидеть только на подоконнике, и в конце концов даже заполз в ванну, просидел в горячей воде почти час, слушая, как одинокие капельки с конца крана шлепаются в воду. Кап… пауза. Кап… пауза. Только этот звук, и ничего больше. Если захотеть, в ванне можно утопиться, это его родители не предусмотрели. Антон подумал об этом, нырнул с головой, хлебнул воды и быстро вынырнул обратно. Вода стекала с его челки и кончика носа. Кап…***
Одним вечером ему стало настолько плохо, что впервые за долгое время захотелось жить. Антон почувствовал это желание в себе, когда его в очередной раз закрутило, а перед глазами поплыли сине-черные пятна. Он сползает с окна, почти падает на пол, без сил после очередного дня-двух-трех без еды, и некоторое время сидит там, привыкая к головокружению, чтобы можно было встать и не бояться тут же лечь. Поднимается, бредет по стенке в ванную, где складывается над унитазом. Он холодит руки и пахнет каким-то чистящим средством. Антон содрогается в судороге, сплевывает в унитаз и тяжело дышит над ним, ожидая новых позывов. Все внутренние органы скручивает, но их предусмотрительный хозяин не дает им пищи, так что… Посидев так несколько минут, Антон вдруг осознает, что проваливается в обморок, соскальзывает на пол и собирается отключиться. В ванной неудобно, все тело потом будет ныть и ломить, и это будет отвлекать от мыслей. Антон поднимается, опершись на унитаз, с ненавистью нажимает на кнопку слива и стоит, покачиваясь, еще немного. Собравшись с силами, плетется обратно в комнату. Он падает на кровать, прячет лицо в подушке и выдыхает туда, не найдя в себе сил закричать. Хочется выть и бить посуду, метаться и бороться. Но все его силы уходят только на то, чтобы заставить себя существовать, чтобы не сдаться окончательно. Но имеет ли это все вообще смысл? Его клетка заманчиво приоткрыта, но теперь Андрей взял поводок. Антон переворачивается на спину, смотрит в потолок и жмурится. Он не выключает свет, чтобы не так хотелось спать. И страдает от постоянной рези в глазах. Куда ни ткнись, все противно. Он встает с кровати и идет посмотреть на себя в зеркало. Сначала на лицо: осунувшееся, с насыщенными фиолетовыми синяками под глазами, впалыми щеками и нависающей со лба лохматой челкой. Стащить футболку стоит усилий — Антон не помнит, когда в нее переоделся — но под ней картинка еще краше. Он проводит ладонями по выступающим ребрам, по тазовым косточкам, без тени ласки — по бедрам, скрытым под какими-то спортивными штанами — откуда взялись они, Антон тоже не помнит. Он вздыхает. На месте собственных касаний едва заметно мерещатся чужие руки. Когда он перестанет сниться? Одевшись обратно, Антон снова бредет к окну. Останавливается на середине пути, смотрит, сощурившись, на улицу, а потом вдруг разворачивается к двери. Он плохо ориентируется во времени, но, если сейчас еще не заперто, можно попробовать выйти куда-нибудь. Далеко его не пустят собственные ноги, но все равно. Антон ради эксперимента нажимает на ручку, и она поддается. Он выходит в темный прохладный коридор. Прикрыв за собой дверь, Антон упирается в нее затылком и закрывает глаза, стоит, прислушиваясь к происходящему внизу. Слышно телевизор и чьи-то шаги. Почти как тогда, только в этот раз у него в два раза меньше сил. Антон медленно спускается по лестнице, преодолевая пару ступенек, чтобы потом остановиться и прислушаться. Уже к середине своего спуска он различает голос отца и короткие ответы матери. Он как раз успеет на ужин, если сейчас поторопится. Чудом не свалившись с последней ступеньки, Антон оставляет лестницу позади и плетется в сторону столовой. Настойчивые флешбеки вспыхивают в голове один за другим. Вот Майя снова бледнеет, а Андрей медленно оглядывается в проем, где стоит бледный Антон. У которого в руках ничего, да и во взгляде тоже. Майя вскакивает со своего места и торопится усадить Антона тоже за большой стол, отец кривовато улыбается, наблюдая. Оксана суетится, расставляя перед Антоном тарелки и приборы. Антон облизывает губы, разглядывая нож в отцовской руке. Потом переводит взгляд на то, что предлагают ему. — Поешь, Антон, поешь с нами. Такой суп вкусный, очень вкусный, тыквенный, только попробуй, — уговаривает мать, пока Антон без особенного энтузиазма перемешивает оранжевую жижу с комочками. Зелень медленно тонет в тыкве. — Я рада, что ты пришел к нам. Как ты себя чувствуешь? Антон не отвечает, и беспокойная Майя замолкает. Отец снова отворачивается к телевизору, где дикторша вечерних новостей монотонно зачитывает что-то про экономику, промышленность, подъемы и успехи. Антон подносит ко рту ложку, подрагивающую в неуверенной руке, слизывает с нее тыквенные потеки и гипнотизирует профиль Андрея. Они коллективно игнорируют слона в комнате, и некоторое время это всех устраивает. Через пятнадцать минут супа в тарелке Антона убавляется миллиметра на два, а у родителей еда заканчивается. Майя сидит и нервно мнет скатерть, смотрит на сына, а тот отвечает коротким безразличным взглядом. Когда Оксана тянется забрать пустые тарелки, он вдруг качается на стуле, горничная дергается и роняет на пол посуду. Антон наклоняется ей помочь, едва слышно извиняется и даже не думает, что за это ее накажут. Майя вздыхает. Отец оглядывается. — Ты чего-то хотел? — Андрей проявляет чудеса ясновидения, Антон мысленно хвалит его за такую прозорливость. Мужчина смотрит в тарелку, потом усмехается. — Явно не поесть с нами. Антон легко кивает и переводит взгляд на телевизор. Вечерний выпуск новостей длинный, там можно разгуляться и вдоволь наговориться про успехи, подъемы и прекрасное будущее. Антон слушает рассказ про какой-то форум, про какой-то саммит, про новые указы и приближающиеся экзамены, последние звонки, выпускные и каникулы. Он совсем выпал из жизни и успел забыть, что у других она не остановилась. Так странно вдруг осознать, что это ты сидишь запертым в своей комнате, отрезанный от всего и всех, а остальные человеки радуются, любят и готовят детишек к выпускным. — А я пойду на последний звонок? — Подает Антон голос, когда уже никто не ждет, что он что-то скажет. Андрей удивленно приподнимает бровь, а Майя издает какой-то непонятный звук, как будто всхлипывает. — Зачем тебе на последний звонок? — Спрашивает отец, повернувшись. Улыбается. — Танцевать захотелось? — Конечно. Первый вальс с первой любовью. У тебя же ресурсы, позовешь его? — Антон тоже улыбается, когда на лице Андрея ненадолго проскальзывает раздражение, челюсти сжимаются, а мать снова всхлипывает. — Твоего ненаглядного? Я бы с радостью, только он уже не сможет прийти. Антон приоткрывает рот, а Андрей наслаждается его непониманием происходящего. Подождав еще немного, он возвращается к телевизору. Антон опускает взгляд в тарелку супа, который не дает ему никаких ответов. Искать смыслы и подтексты в словах отца можно бесконечно. — Почему? — Потому что некоторые люди понимают, что в этой жизни надо быть благоразумным, а некоторые любят испытывать судьбу. Арсений, — Антон вздрагивает. Это имя звучит слишком неправильно, произнесенное этим ртом. — Арсений оказался благоразумным молодым человеком. Мы с ним обсудили перспективы, и он согласился, что ваша авантюра была необдуманным, глупым поступком. Больше он таких ошибок не допустит. — Ты врешь. Он бы не согласился на такое, — Антон уверен в Арсе намного больше, чем в себе. После всего, что они пережили, он просто не мог согласиться вычеркнуть это. Забыть и сделать вид, что Антона никогда не знал. — Он бы меня не бросил. — Ты еще слишком наивный, Антон. Тебя легко одурачить, увлечь, показать тебе красивую, как тебе захочется думать, жизнь, и ты пойдешь, как привязанный. Этот человек тебе не подходил. Когда-нибудь ты поймешь. Антон оглядывается на мать. Та сидит, потупив взгляд, и размеренно дышит. Она не поддерживает Андрея, но и не спорит. Почему она никогда с ним не спорит? — Он не мог. Ты заставил его. Как заставил меня, — у Антона блестят глаза, и он привстает со своего места. — Ты угрожал ему, чтобы он… Андрей вдруг смеется. Глухо, басисто, и этот смех отзывается чем-то неприятным в груди. Антону кажется, что он зря съел эти две ложки супа, потому что от отвращения его сейчас вывернет прямо здесь. — Антон, если бы я все проблемы решал только силой, я бы не добился таких успехов. — Он улыбается, довольный собой, а потом поясняет, видя растерянность на лице Антона. — Держа в руке кнут, не забывай о прянике. Нет людей, которые не согласились бы сделать что-то за достаточную для них сумму. Сейчас сумма, конечно, была неплохой, на многое хватит, но для моего единственного ребенка мне было не жалко. Антон оседает обратно на стул. У него снова кружится голова, и ему не хватает воздуха, и в глазах потихоньку темнеет. Это все неправда, он точно знает, это неправда. Арсений просто не мог так сделать. Антон сползает со стула, а потом понимает, что чьи-то руки пытаются поднять его обратно. Мать стоит напротив, пока Андрей усаживает его кое-как ровно. Оксана приносит ему воды, а Майя сует еще какую-то таблетку. Антон машинально пьет, а потом встает и оборачивается к отцу. — То есть, теперь мы не связаны? Не зависим друг от друга? Андрей щурится и кивает. Он не понимает, что под собой подразумевает этот вопрос и почему Антон вдруг расслабленно улыбается. Женщины расступаются, когда Антон выходит из столовой, ведя по стене кончиками пальцев. Они еще шепчутся за его спиной, слышно долго, потому что доползти до лестницы снова испытание, которое требует много времени. Антон поднимается на ступеньку за раз, а наверху останавливается и разворачивается. Еще одна вспышка флешбека — обеспокоенные родители стоят у подножия и смотрят на него. Антон молча уходит к себе. Комната встречает его такой же, как он ее оставил. Остается упасть на кровать и подождать, пока все разойдутся по комнатам, выключат свет и уснут. Он сегодня пытался ужинать, так что приносить ему поднос еще раз просто не имеет смысла. Только ждать. Антон смотрит на лампу, хотя у него болят и слезятся глаза, и прислушивается к звукам в доме. Родители поднимаются наверх. Топчется туда-сюда прислуга. Замок на двери его комнаты щелкает, отделяя мир Антона от мира всех остальных. Через некоторое время все замирает, даже копошение горничной на первом этаже сходит на нет. На самом деле, это даже хорошо, если то, что ему рассказал отец, окажется правдой. Это самое лучшее, что могло случиться в их ситуации. Арсений через несколько недель сотрется из памяти отца, уедет куда-нибудь, раз у него теперь много денег, и там будет в безопасности. Антон больше не сможет доставить ему проблемы своими действиями, им не смогут шантажировать, и он заживет спокойной жизнью. Антон перекатывается на бок и тихо смеется. Да уж, сложно представить, чтобы Арс жил спокойно, как среднестатистический гражданин, ужинал вечером с женой и детьми и смотрел новости. Ну, может, хотя бы купит себе новый байк, старый-то в той аварии пострадал… А даже если это неправда, теперь это не будет иметь никакого значения. Андрей, конечно, может поднапрячь свои эти ресурсы и организовать преступление, но мотива у него больше нет. Какая разница, если это чужой человек, который не оказывает никакого влияния на его семью? Только какие-то воспоминания, далекие и смутные, о баловстве подростков. Он сам сказал, что они больше не связаны. Антон поднимается, когда в небе уже высоко стоит луна. Подходит к окну и снова недолго тоскливо скребется в стекло. Прижимается к нему лбом, выдыхает и возит пальцем по мутному облачку конденсата. Даже в самом худшем случае Антон все еще может сделать так, чтобы Арс не пострадал. Чтобы точно избавить его от вечного гнета угрозы. Убегать уже не имеет смысла. Его все равно найдут и вернут, а если не вернут, сделают жизнь невозможной. Для своего единственного ребенка Андрей не пожалеет ничего, пусть даже ребенок останется изломанным, несчастным и одиноким. Странная у него отцовская гордость. Немного жалко Майю. Жалко, что на лбу у плохих людей не висит предупреждающий знак, который был бы всем заметен. С ними бы не заводили страдающих детей, не вступали в несчастные браки. Может, без Арсения Андрей бы стал шантажировать матерью, как и пытался. В ее страдания от побега Антону верить не хотелось, она же как-то обещала ему, что ее приоритет — его счастье. Круговорот жизни ради других в природе. Кто-то должен из него выйти. Антон отрывается от окна, шагает в ванную. Включает кран — не на полную мощность, а немного, чтобы не было слышно, и садится рядом, укладывая руки на бортик. Вода убаюкивающе плещется о стенки ванны. Антон достает из кармана осколок тарелки. Он неправильной формы и совсем маленький, но только такой можно было спрятать в ладони, а потом переложить в карман на штанах незаметно для всех. Керамика поблескивает, когда Антон крутит осколок в руках, и бликует острым краем. Порочную круговую поруку стоит сломать. Это не единственный выход, наверняка даже та женщина-психолог предложила бы их с десяток. Но ее здесь нет. Когда ванна набирается, Антон даже не утруждает себя раздеваниями, прежде чем залезть в нее. Стремно, если увидят еще и голым, как будто мало стресса. Мокрая ткань крепко облепляет тело, Антон выдыхает, укладываясь в горячую воду по грудь. Закрывает кран. Снова поднимает осколок к глазам. Чтобы было не так страшно, надо сделать все быстро. Антон не боится боли, но боится сделать все не так, сделать недостаточно. Он вдруг понимает, что плачет, впервые за долгое время по-настоящему плачет, и стирает слезы с лица свободной ладонью. Они такие же горячие, как вода в ванне. Интересно, кровь тоже будет горячей? Антон вытягивает руку и смотрит на бледную кожу, под которой почти дразняще явно проступают вены. Ему жаль, ему искренне жаль, что приходится уходить вот так, не прощаясь и ничего не объясняя. Пусть родители потом объясняют, почему они не нашли иного выхода, чем привязать его так. Пусть спросят у отца, почему он это сделал. Больно. Конечно, больно, чего еще можно было ждать. Антон закусывает губу и стукается затылком о бортик ванны, но порез ведет до самого локтя. Он не знает, глубоко ли, и для верности перекладывает осколок в другую руку. Пальцы дрожат и не слушаются. Второй порез получается короче, осколок падает в воду, но Антону не хватает сил посмотреть и взять его. Он часто-часто дышит, у него начинает кружиться голова. В воздухе появляется запах, от которого в желудке крутятся спазмы. Снова вдруг резко хочется жить. Антон всхлипывает и поворачивается набок, свешивается с края ванны и вдруг понимает — это все. Понимает с ужасом, который льется из него слезами, и одновременно спокойствием, которое накатывает волной и заставляет тело расслабиться. Антон закрывает глаза, чтобы не видеть плывущей комнаты перед глазами. Только слышно, как что-то капает на плитку. Кап… пауза. Кап… пауза. Только этот звук, и больше ничего.
