Псы не едят канареек

— Как думаете, после смерти че-то есть?       У Эда в одной руке бутылка, а в другой — сигарета с какой-то травой, Антон отличает ее от табака по специфическому запаху. Он сидит на краю крыши, свесив ноги, и пялится в пространство. Отклоняется назад, передает сигарету Арсу, который сидит дальше от края вместе с Антоном, и вдруг падает на спину. — Наверное, есть. Было бы грустно, если бы не было ничего, — Арсений затягивается, а потом передает сигарету дальше, ее забирает Паша, так же слипшийся с Ляйсан. Хиппушные посиделки на незапертой крыше отдают нелегальной романтикой. — Ну, мне хочется верить. — Если веришь — что-то будет, — Паша заявляет это очень уверенным тоном. Ляйсан кивает несколько раз подряд. Сигарета из ее пальцев возвращается к хозяину. — Получается, некоторые верующие сами себя обрекают на ад? — Арсений укладывает подбородок на плечо Антона, обнимает его покрепче поперек живота. — А другие будут думать, что живут вторую жизнь в каком-нибудь таракане. Или в собаке.       Он хрипло смеется и оставляет смазанный поцелуй на шее над воротником. Антон легко мурашится и улыбается. Ему нравится слушать эти разговоры, хотя и кажется, что если бы ему тоже давали покурить, то он принимал бы более активное участие. — Есть такая теория, что мозг перед смертью из-за стрессовой ситуации выдает человеку, мм, всякое, — Ляйсан взмахивает руками в воздухе где-то на краю поля зрения. — Кислородное голодание, гормоны, все вот это смешивается в кашу и организует специфический трип. И там от человека зависит, что ему привидится. Кто-то видит родственников, кто-то тоннель, а кому-то просто слишком хорошо, и он не понимает, что умирает. — Бля, я б хотел обойтись без тоннеля, — Эд поднимается на локтях и оглядывается. — Это жутко. — Это цикл, — пожимает плечами Паша. — Во время рождения ты выходил из, кхм, тоннеля, а теперь, получается, снова…       Антон смеется вместе со всеми. Теория круга сансары или как его там, неожиданно находит отклик. Эд заявляет, что набьет себе что-то на тему, Паша, не слушая, продолжает философствовать, а Ляйсан поправляет его какими-то сложными медицинскими терминами. Антон честно пытается разобраться, как связаны норадреналин, аптеки и шаманские практики, но слишком быстро теряет суть. Арс встает и тянет его за собой, подальше от занимающегося спора, поближе к спокойному краю крыши, откуда открывается вид на парк. — А что бы ты хотел увидеть после смерти? — Арсений садится на парапет спиной к парку и раскрывает руки. Антон подходит ближе, рассеянно обнимает его за плечи и надолго задумывается. — Я бы хотел увидеть что-то приятное. Наверное, какие-нибудь теплые воспоминания. Может, даже о сегодняшнем вечере, — Антон улыбается и наклоняет голову, а Арс возит носом по толстовке на животе, кивая. — Это точно лучше, чем тоннель. Или мертвые люди вокруг. — Согласен. Я бы тоже хотел увидеть что-то такое. Был бы не против, если бы мозг повторял это воспоминание, пока я умираю, и я бы чувствовал себя счастливым, — Арс снимает ладонь со своего плеча и подносит к губам, аккуратно целуя. — Привидишься мне при смерти, а, птенчик? — Ну-у, может, и привижусь, если договоримся, — Антон смеется и обнимает лицо Арса обеими ладонями, — что и ты тогда привидишься мне. — Обещаю.

***

      Антон приходит в себя. Он почему-то приходит в себя.       Сначала у него не получается открыть глаза, и он ограничен оставшимися чувствами. Первой он чувствует сильную жажду. Потом — тянущую боль на обоих предплечьях. Ткань под ногами и мягкость чего-то, на чем он лежит. Слышит тихий шум кондиционера. Собственное дыхание. Ровный пульс, отдающийся шуршанием в ушах.       Почему-то он слышит собственный пульс.       Антон с усилием разлепляет веки. Взгляд плывет и некоторое время отказывается фокусироваться, а потом останавливается на часах, висящих на стене напротив. Нежно-персиковой стене, к которой приставлены аккуратные белые полочки и небольшой диванчик, тоже, разумеется, белый. Антон поворачивает голову вправо — там широкое окно, закрытое плотными шторами. Слева — невидимая капельница, к которой уходит тоненькая трубка, и чистая ширма, скрывающая остаток комнаты. Но где-то за ней должны быть две двери. Одна в коридор, одна в микроскопическую, но собственную ванную, где можно еще и перевязки делать, когда нужна стерильность.       Антон раздраженно вдавливает затылок в упругую подушку. Он в клинике. У него не получилось.       Предплечья ноют. Антон пробует сесть, со второй попытки выпрямляется и выдыхает. На столике рядом с кроватью пластиковый стакан и небольшая бутылка. Предусмотрительно, спасибо большое. Дрожащими руками Антон кое-как наливает себе воды и делает два глотка. Становится легче. Он ставит стакан обратно, но он падает. Остатки воды разливаются по столику и капают на пол. Антон со вздохом откидывается на подушку. Немного подышав, находит силы посмотреть на руки внимательнее.       От запястий до локтей обе замотаны в полупрозрачные бинты, пахнущие лекарствами. На левой еще и придерживаемый медицинским пластырем катетер, через который в Антона вливается какая-то прозрачная жижа. Ничего особенно интересного.       Антон как раз принимается отковыривать пластырь, когда где-то за ширмой открывается дверь. Он не прекращает своего занятия, когда к кровати подходит солидный мужчина с большим носом, блестящим планшетом и безупречно белым халатом, накинутым на плечи. — Как вы себя чувствуете? — Спрашивает врач, аккуратно отбирая у Антона руку и разглаживая бинты. — Какой сегодня день? — Дверь открывается снова, пока мужчина разглядывает оба предплечья отчаянно страдающего Шастуна. — Как долго я здесь? — Вы потеряли много крови, были к тому же истощены, так что двое суток мы наблюдали за вами в реанимационном отделении. Сейчас ваше состояние стабилизировалось, вчера мы перевели вас в палату общей терапии, а сегодня вы пришли в себя, — врач что-то щупает и просит пошевелить каждым пальцем по очереди, а потом всеми вместе. Антон шевелит, морщась от дискомфорта. — Не переживайте, на раны мы наложили швы, связки сильно не пострадали, только мышцы и сосуды. Скоро вы восстановитесь, подвижность вернется, неприятные ощущения пройдут.       Антон кивает, наблюдая за тем, как вошедшая медсестра — в маске и перчатках, как положено — протирает стол, скрывается в ванной, а потом возит небольшой шваброй под кроватью, куда накапала вода. Врач проверяет пакет, висящий на капельнице, и кивает девушке, потом стучит по планшету и собирается выйти. — Мои родители здесь? — Антон наклоняет голову, врач останавливается. — Нет, но мы оповестим их о том, что вы пришли в себя. Вы, как совершеннолетний пациент, можете согласиться или отказаться принимать любых посетителей. — Я не хочу никого видеть. Передайте им, чтобы не тратили бензин.       Врач, улыбнувшись и пожелав выздоровления, скрывается за ширмой. Антон разочарованно укладывается обратно на подушки. Девушка, рывшаяся в тумбочке, встает и усаживается на край кровати. Антон настороженно смотрит на нее. — Ты очень сильно меня напугал.       Ляйсан сдвигает маску с лица, и теперь Антон понимает. Паззл складывается, воспоминания проясняются: он почти убедил себя, что ее имя, увиденное тогда на стенде, было ошибкой и совпадением. А сейчас она сидит перед ним, сложив на колени упаковки бинта, и мягко улыбается. — Я рад тебя видеть, не представляешь как! — Антон отмирает от первого шока и улыбается, снова порывается сесть и берет ладони девушки в свои. — Ты точно не моя галлюцинация? Что происходит? — Тише, тише, не кричи, а то Стас решит, что рано тебя из реанимации перевели, буйный еще, — Ляся смеется и недолго сжимает его руки. Потом вздыхает, опустив голову. Из кармана достает новые перчатки и крохотные ножницы, быстро разрезает узел на бинтах на руке и принимается их разматывать. — Тебя привезли утром три дня назад. Сразу зашивать, переливать кровь, отец твой бушевал тут… сильно. Обычно такое в частных клиниках не делают, но он настаивал, что это несчастный случай, а не попытка суицида. Потому что если попытка, то тебя обязаны показать психиатру, там столько заморочек… Насколько я поняла, руководство с ним хорошо знакомо, поэтому для всех ты просто заигрался с собаками, которые у вас охраняют двор, а они тебя покусали. Официальная легенда, которой медсестры должны верить, обрабатывая твои швы.       Рассказывая, Ляйсан разматывает повязку на предплечье и принимается протирать неровный шов, стянувшийся на месте пореза. Антон чувствует что-то странное при виде раны от запястья до локтя. Наверняка останется шрам, от такого не может не остаться шрам. Ну, парочкой больше, парочкой меньше. — Это хорошо, что не лезвием. Получилось неглубоко, но усердно, и крови из тебя вылилось много. Недостаточно, чтобы… не успеть что-то сделать. — Голос у Ляйсан чуть дрожит, но руки уверенно делают свою работу. Она заматывает шов обратно в бинты, а потом принимается за вторую руку. — Даже эти повязки только для того, чтобы ты швы не расчесывал, серьезных последствий не будет. Не должно быть.       Антон рассеянно кивает. Закончив с руками, Ляйсан отходит к капельнице и снимает пакет, висящий на стойке. — Еще родители настояли, что никаких проблем с едой у тебя нет, поэтому через пару часов я принесу тебе нормальный обед, а это мы уберем. Тебя подкормили растворами, на фоне истощения заживлять такие раны, конечно, труд заметный. Сейчас будет неприятно, готов? — Антон не успевает среагировать, когда девушка резким движением отрывает пластырь, держащий катетер. Потом вынимает иглу и командует придержать ватку. Потом накладывает новый квадратик пластыря на место прокола, а Антон наблюдает за медицинскими манипуляциями отстраненно и задумчиво. Когда Ляйсан заканчивает и садится рядом, он поднимает на нее мутный взгляд. — Хочешь рассказать, что случилось на самом деле? Если нет, я все понимаю.       Антон не уверен, чего он теперь хочет. Это все — точно не то, чего он мог ожидать и на что надеялся. Ну, он рассчитывал на побег от проблем, забвение и конец мук совести, а вместо этого его зачем-то откачали, привезли в больницу, где он встретил Лясю, снова наткнулся на кусочек той жизни. Все это совсем бессмысленно, вместо избавления от боли он только усилил ее. Антон шмыгает. Ляйсан реагирует сразу же. — Ну, ну, Антош, все хорошо, хорошо, ты сейчас в безопасности, — тихо шепчет она, обнимая прильнувшего Антона и тихонько покачиваясь. — Тут никто тебя не достанет, никто не придет, если ты не захочешь. Ты взрослый, ты сильный и у тебя все еще будет хорошо, слышишь…       Антон плохо разбирает слова, только судорожно громко всхлипывает в теплое плечо и стискивает униформу непослушными пальцами. Ляйсан гладит его по спине, передавая тепло через тонкую пижамную футболку, в которую его переодели, и продолжает шептать что-то успокаивающее. Антон не отпускает ее долго, даже когда слезы кончаются, и просто сидит, обмякнув безвольным грузом. Она предлагает ему еще немного воды, наливает сама и придерживает стакан. Еще недолго они молчат, Ляйсан, сняв перчатки, берет пальцы Антона в свои и медленно гладит. — Это не были собаки, — наконец созревает Антон. Ляйсан смотрит на него не с сочувствием, но с сожалением о том, что так вышло. — Я… уже не знал, что можно сделать. Отец, он… угрожал сделать что-нибудь с Арсом, если я не вернусь домой. И мне пришлось вернуться. А потом он сказал, что дал Арсу денег, чтобы тот уехал, вроде, и я решил, что теперь уже ничего страшного, если я…       К глазам снова подступают слезы. Антон отворачивается. Ляйсан обнимает его, гладит, покачивается и гипнотизирует мягким шепотом. В ее руках почему-то получается успокоиться. — Арс, он… ты знаешь, где он? — Непонятно, на что Антон надеется больше. Одной его половине так хочется, чтобы все оказалось враньем, чтобы Арсений не уезжал, не бросал, чтобы он мог вот так взять и прийти сюда… Вторая половина воспринимает такую перспективу с ужасом. Дамоклов меч, нависший над Арсом, в этом случае никуда не денется. Быть может, он даже уже… — Конечно, знаю. Он сейчас не светится особенно, залег на дно, что-то типа того, — Ляйсан задумчиво прикрывает глаза. — Не помню, чтобы у него вдруг появлялись какие-то деньги, ну, переезжать он точно сейчас не собирается. — А про меня ты ему рассказала? — Снова все в груди разрывается. Антон прикусывает губу и забывает сделать вдох. — Нет, — Ляйсан смотрит внимательно, а Антон выдыхает с облегчением. — Я только сегодня узнала, что ты здесь, в реанимации я не работаю. Ты хочешь, чтобы я рассказала?       Антон кивает. Потом мотает головой. Потом извиняется и тихо нервно смеется. В голове бардак, мысли ускользают, ухватиться хотя бы за одну не получается. — А когда я смогу отсюда уйти? — Не знаю. Ты можешь оставаться здесь хоть месяц, если ты, ну, точнее, твой отец заплатит. — Ага, а бонусом попросить колоть какие-нибудь штуки, чтобы Антон превратился в овоща и надолго забыл о том, что случилось. — Но я бы сказала, что еще неделю точно, пока не снимут швы. Вряд ли у вас дома есть кто-то, кто сможет их обработать и снять, да и следить за заживлением лучше в больнице. — А потом? Мне нужно какое-то разрешение от родителей, чтобы уйти? — Нет, ты же совершеннолетний и дееспособный. Раз это был несчастный случай, оснований не поверить тебе не будет. По крайней мере, официально и по бумагам, — Ляйсан пожимает плечами. — Но я бы не советовала уходить, пока тебе не снимут швы, все-таки. — Я понял. — Антон задумывается, а потом снова поднимает глаза. — А если я уйду, меня могут искать каким-нибудь розыском? — Я не следователь, — неуверенно отвечает Ляся, улыбнувшись. — Но ты, опять же, совершеннолетний, а так, вроде, можешь и не раскрывать свое местонахождение, даже когда тебя найдут. Но не уверена. — Уточнишь? — Конечно.       Антон улыбается искренне, а Ляйсан тянется поцеловать его в макушку, прежде чем исчезнуть из палаты. Ему все-таки положен отдых и старательная регенерация, а у нее много работы. Антон укладывается на подушки, почесывает бинт на предплечье и долго смотрит в безукоризненно белый потолок. Возможно, еще один выход он найдет и без помощи психолога.

***

      До дня, в который ему снимут швы, Антон начал бояться не дожить. Ляйсан предупредила, что в этот день ее на месте не будет, а придет другая девушка, смены так поставили. Поэтому Антону придется справиться самостоятельно, без поддержки, если не считать моральную, конечно. Когда Антон решил, что можно рассказать кое-кому, что он жив, относительно цел и относительно здоров, через Лясю к нему посыпались приветы, конфеты и обещания. Источниками их были в основном Паша и Эд, но только потому, что Арсению узнавать было еще рано. Ляйсан предупредила, что он может захотеть заявиться прямо в клинику, а там везде камеры, так что огласку их план получит раньше, чем следует. Антон согласился и каждый вечер переживал по этому поводу.       День икс выпал на среду, солнечную и теплую. Антон наконец сориентировался во времени и знал, что уже наступил июнь, учебный год закончился, а все желающие отметили последние звонки. Теперь ему были доступны прогулки по территории клиники, телевизор, книги и набор безрецептурных успокоительных. Он почти начал есть заново, чему врач, навещавший его дважды в день, очень радовался.       Родители не приходили. Может, они выбрали тактику невмешательства, решив, что в последний раз их взаимодействие закончилось плохо, может, решили не привлекать внимания к проблеме и делать вид, что их сына там вовсе и нет, а может, их остановили правила клиники. Только передали сумку вещей, в основном одежды, так что можно было ходить не только в местной пижаме. Антон долго раздумывал, какие преимущества ему дает наступившее совершеннолетие, и решил — безграничные. Вкупе с официальной вменяемостью у него теперь есть полный контроль над происходящим.       Он решил, что не будет ни на чем настаивать, просить и давить на жалость. Ему просто хотелось поговорить с Арсением, чтобы рассказать ему наконец правду, услышать от него то же, а там уже решить, что делать дальше. Очевидный вариант, конечно, разойтись и забыть, чтобы не подвергать ничью жизнь опасности, но… В своем воображении Антон никогда не заканчивал этот диалог, боясь накаркать.       Ему пообещали снять швы после обеда, как только придут результаты последних анализов.       Когда в палату стучится доктор, Антон оглядывается с быстро гаснущей надеждой. Он разузнал, что снимать швы ему будет медсестра, но мужчина заходит один, а значит, у него какие-то новости. Которые Антону наверняка не понравятся. Он заранее хмурится и скрещивает на груди руки. Болеть они стали меньше, а скоро собираются совсем пройти. — Как вы себя чувствуете? — Врач-Стас начинает с привычного вопроса, Антон привычно отвечает. Как-то незаметно он переполз из 'удовлетворительно' в 'нормально', а потом даже и в 'хорошо'. Стас довольно кивает, а потом заискивающе улыбается, что ему, кстати, совсем не идет. — Антон, мы с вами разговаривали о том, что вы бы не хотели видеть посетителей, я помню. Но, понимаете ли… Майя приехала и очень просила меня уточнить, точно ли вы не хотите с ней поговорить.       Антон недоверчиво косится на врача. — Она приехала одна? — Да, конечно, я так и сказал. Если хотите, можете выйти к ней, она ждет в холле. А швы вам снимут уже через часок, не переживайте, с анализами все хорошо.       Врач задает еще несколько общих вопросов про самочувствие, а потом быстро уходит, оставляя Антона размышлять в одиночестве. Шастун делает пару кругов по палате, смотрит на часы, смотрит в окно, смотрит на руки и почесывает бинты. Ляйсан советовала не трогать заживающие порезы, но Антон привык постоянно теребить свои раны. В конце концов он выходит из палаты и идет по светлому коридору до холла своего этажа, где главные достопримечательности — пост дежурных медсестер, напоминающий ресепшен в отеле, и лифты. А в центре — стайка кожаных диванчиков, на одном из которых, спиной к выходящему Антону, и сидит Майя. Антон застревает на пару секунд, выдыхает, а потом обходит ее диванчик и садится на тот, что напротив.       Мать выглядит так, как будто все эти десять дней, пока Антон тут, она без остановок плакала. Антон определяет точно, потому что помнит, что смотрело на него из зеркала. Они молчат: Майя разглядывает бинты, Антон разглядывает ее аккуратную, но торопливую прическу и вместительную сумку. Мимо периодически проходит кто-то из персонала, а часы над ресепшеном неумолимо приближают время, когда придется встать и вернуться в палату, чтобы снять швы. — Я рада видеть, что с тобой все хорошо, — заговаривает наконец Майя. Голос у нее кажется надломленным и уставшим. Антон вздыхает и отводит взгляд, почесывает запястье. — И мне… очень жаль, что у нас так все получилось. — Я это уже слышал, — отрезает Антон, поморщившись. Они уже говорили об этом, только в итоге все равно он решил поплавать в кровавой ванне, обеспечив матери инфаркт и пару бессонных ночей. И почти не чувствует вины, кстати. — Тебя прислал отец?       Майя очень натурально удивляется и медленно качает головой. Антон понимает, что ей можно дать шанс, она все-таки очень упорно пытается наладить связь между ними. Вряд ли там осталось, что налаживать, конечно, слишком долго дистанцировались, чтобы вот так запросто обратно сблизиться. Интересно, она жалеет? Антон думает, что пара десятков сессий с психологом вполне способна дать им обоим возможность принять все случившееся. И кто-то простит себя, кто-то простит других. Все это мелочи, которые сейчас не очень-то и важны. — Нет, Андрей уехал в командировку, он еще даже не знает, что я приехала к тебе, — они оба грустно улыбаются. Слишком хорошо описывает все это короткое еще. Антон в какой-то раз переосмысливает, кто же все-таки главный в их семье. — И я не хотела ему рассказывать. Я приехала, чтобы… поговорить. — О чем? — О нашем будущем. — Майя облизывает помаду с губ, а Антон несколько раз мелко кивает. Разговоры о будущем — его новое хобби. Пауза успевает затянуться. — Я не думаю, что ты захочешь вернуться домой.       Антон хмыкает, не сдержавшись. Родители могут поделить между собой приз главного экстрасенса страны. — И что, вы готовы к этому? — Антон подается вперед, упирается локтями в колени и щурится. — Уже разработали план, как вернуть меня в очередной раз, если я убегу? Еще осталось, разве, чем мне угрожать? Это незаконно, и прямо отсюда я отправлюсь в полицию, если придется.       На лице у Майи сменяют друг друга недоумение, недоверие и усталая грусть. Она улыбается и снова качает головой. Антон откидывается на спинку диванчика. — Нет, конечно, ничего незаконного не будет. Андрей уверен, что ты, мм… — Перебешусь, — подсказывает Антон. Майя кивает. — Он думает, что это пройдет с возрастом. Я пыталась убедить его, что это серьезно, что тебе нужно дать время и немного свободы, — Антон фыркает. — Что тебе надо дать свободу решать самому, что ты хочешь. — И что? Много он согласился? — Не очень. Поэтому я и приехала одна.       Антон почесывает подбородок и кивает. Звучит логично. Только неужели сговор жены и сына поможет Андрею осознать свою родительскую неудачу? Слабо верится. Антон показал ему свою самостоятельность, умудрился выжить без их поддержки целый месяц и остаться счастливым ровно до того момента, как его насильно не вернули в родное гнездышко. — И что ты хочешь? — Хочу помочь тебе. — Майя открывает сумку и недолго копошится там. Наконец достает пузатую папку, как те, в которых она хранит документы у себя в кабинете, и протягивает Антону. Он берет, но открывать не торопится. Майя вздыхает. — Я понимаю, что ты убежишь снова, как только получится, и… — Убегу прямо сегодня, — заявляет Антон, глядя матери в глаза. Та сглатывает и на секунду отворачивается. — И я не хочу, чтобы ты остался в новой жизни без перспектив. — Так пафосно. Интересно, она репетировала? — Здесь твои документы. Паспорт, страховой полис, аттестат за девятый класс и кое-какие справки из школы, чтобы было с чего начинать.       Антон открывает папку и заглядывает внутрь. Перебирает документы, натыкается на конверт и понимает по кивку — финансами его на какое-то время сердобольная мать тоже решила обеспечить. И все это было бы просто замечательно, это бы решило кучу его проблем, если бы главная из них не заключалась в том, чью фамилию он носит. — Когда отец узнает, он разозлится. — Антон закрывает папку и прижимает ее к груди. Если поймать его с ней, это же будет поличное, доказывающее вину и состав преступления. — Конечно, — Майя кивает. — Поэтому надо постараться сделать это побыстрее. — Он все равно узнает. И что ты мне отдала документы, тоже. — Антон все никак не может понять, что заставляет маму так поступать. В горле копошится противное и шершавое ощущение. Антон несколько раз моргает, подняв голову. — Антон, я замужем за твоим отцом уже почти двадцать лет. Я найду, что ему сказать. — Почему ты это делаешь?       Майя осекается. Кусает губы, отворачивается и несколько секунд смотрит в никуда мутными глазами. Когда она поворачивается обратно, Антону кажется, что она вот-вот заплачет. Сам он почему-то тоже близок, а потому сжимает папку обеими руками, как спасательный круг. — Знаешь, Антон, я… Когда я увидела тебя в ванне, я подумала, что умру там же, — по щекам у Майи все-таки прокатываются слезы. Она утирает их тыльной стороной ладони и несколько раз глубоко вдыхает через рот. — Это… сложно объяснить, что это значит — увидеть своего ребенка мертвым. Думать, что он умер, потому что убил себя сам. И понимать, что это твоя вина.       Она прячет лицо в ладонях, а Антон слизывает слезы с уголка губ, куда они незаметно укатились. Медсестра рядом спохватывается и семенит к ним, предлагает воды, салфетки и проводить до ванной. Антон берет пару салфеток и воду, а Майя поднимается и вместе с девушкой уходит куда-то в коридор. Антон успевает выхлебать пол-литровую бутылку и заметно вспотеть, пока мама не возвращается. Наверное, только трагедии позволяют людям оценить, что для них по-настоящему важно. И только возможность потерять кого-то покажет, насколько человек был тебе близок и дорог. Антон смотрит, как мама усаживается. Она поправляет прическу. — И тогда я решила, что, если мне дадут еще один шанс, я сделаю все, чтобы это не повторилось. — Майя произносит тихо, чтобы эмоциональный взрыв не повторился. Антон смотрит на нее, прикусив щеку и отвлекаясь на это ощущение. — Чего бы мне это ни стоило, я не хочу, чтобы мой ребенок страдал из-за меня. Это моя ответственность — сделать твою жизнь хорошей, Антон. Я еще раз прошу у тебя прощения, хотя и понимаю, что это…       Она не договаривает, но Антон понимает и так. Растерянно теребит уголок папки, в которой сложено последнее, наверное, что мама сможет для него сделать. Что бы сегодня ни произошло, они оба знают, что больше в семью Антон не вернется. Возможно, они даже больше никогда не увидятся. У Антона снова щиплет глаза, а в горле собирается удушающий комок. Прощаться нужно быстро, как отдирать пластырь от катетера, не растягивать боль, которую все равно в итоге придется пережить. Майя встает со своего места и неловко переступает на месте, не зная, что еще сделать.       Антон тоже встает, отложив папку. Делает шаг навстречу матери, заглядывает в ее блестящие глаза и прижимается к ней с объятиями. Майя обнимает, привстав еще на своих каблуках, и шмыгает где-то у него на груди. Потом шепчет едва слышно: я люблю тебя. Антон молча кивает, глотая слезы.

***

      Ему сказали не чесать и вообще стараться не трогать раны до полного заживления, но руки сами тянутся повторить привычный маленький ритуал, особенно когда сильно нервничаешь. Антон стоит на ресепшене клиники и подписывает какие-то документы, получает чеки, слушает что-то про возвращение авансовых платежей и нужные ему средства для обработки ран и шрамов. Прощается с улыбчивой медсестрой, улыбчивым врачом и улыбчивой уборщицей, которая протирает полы в холле. Заходит в лифт, перехватив сумку с вещами.       Пока он собирался, на улице успел наступить вечер. Антон выходит на улицу и понимает, что больше месяца не дышал свежим воздухом. Теплым уже, летним воздухом, наполненным цветением и светом. Он останавливается на крыльце клиники и несколько минут просто стоит, вдыхая запах улицы, греясь на оранжевом солнце, еще не собирающемся заходить, а потом медленно спускается по ступенькам.       Идти далеко. Антон понимает, что не осилит этот поход, когда на первом же переходе замечает одышку. Ему нужно каким-то образом восстановиться после всего этого, и для этого желательно не упасть в обморок где-нибудь по дороге. Антон перехватывает сумку, собирается с силами и спрашивает у проходящей мимо пары, в какой стороне ближайшая остановка общественного транспорта. Оказывается, что они идут на нее же, так что Антон с благодарностью идет с ними. Парень интересуется, гостем ли он в этом городе, и Антон старательно сочиняет рассказ об интернет друге, которого приехал спонтанно навестить и устроить сюрприз. Когда он называет адрес, парочка объясняет ему даже то, на какой автобус сесть и на какой остановке выходить. Антон разбирается с кондуктором, умудряется заплатить за проезд и доехать до нужного места.       Знакомые дворы встречают буйной зеленью, так что поначалу в них даже сложно ориентироваться. Антон долго ходит вокруг остановки, прежде чем находит нужное направление. Заново покрашенные заборчики у палисадников и новые лебеди посреди буйных клумб. Старые ямы на тротуаре, которые ноги помнят сами. Поблекшие граффити на стенах и гаражах, смытые грозами. Антон глубоко дышит и идет все медленнее, оправдываясь усталостью, но никак не собственным страхом оказаться снова один на один, заглянуть в глаза и попросить прощения за то, что пропал в очередной раз. За то, что чуть не пропал навсегда.       Усталость не мешает Антону сделать приличный крюк и зайти во двор Лазарева. Пока он ехал в автобусе, решил, что в любом случае переедет, неважно, один или… не один. С этим городом у него связано много хороших воспоминаний и много хороших людей, но призраки прошлого не отпустят, пока не сменишь образ жизни радикально. Не стоило читать книжку с намеком на психологию, которую он нашел на полке в холле клиники и перетащил к себе в палату. Антон долго думает, стоит ли рассказать Сереже о случившемся, подходит к домофону и набирает номер его квартиры. Никто не отвечает. Лазарев, наверное, отправился на вечернюю прогулку, а может, уехал куда-нибудь. Антон же не знает, что происходит в его жизни. Постояв у подъезда еще немного, он разворачивается и уходит.       Выглядит это так, как будто вскрывать вены в ванне он собрался именно сегодня — он неторопливо обходит все значимые места с четким осознанием, что больше туда не вернется. Петляет по дворам, как потерявшийся щенок, и подолгу сидит на лавочках, смотря на темнеющее небо. Можно подумать, у него есть много времени на такое. Уже завтра утром отец может примчаться сюда и вознамериться затащить его обратно под замок. Антон усмехается проступающим звездам: именно поэтому так важно вдоволь нагуляться сейчас.       Наконец он заходит в самый важный двор. Тихий, спокойный, дремлющий, как будто здесь ничего и не поменялось с того момента, как Антон уходил. Он ведь тогда уходил в магазин, тортик хотел купить. Губы трогает печальная улыбка. Невкусный получился тортик.       Антон останавливается напротив нужного подъезда, задирает голову и пытается представить, какие окна у той квартиры. Потом понимает, что это бесполезно — весь этаж темный, смысла гадать нет. С чего вообще он решил, что Арс не переехал? Продал, может, эту несчастную однушку, сложил с отцовской подачкой и нашел себе квартирку поприличнее. Антон ковыряет носком рассыпавшийся асфальт, подходит к подъездной двери, топчется там, а потом выходит обратно. В окнах зажигается свет, но это не те окна, в них мелькает какая-то девушка, которая курит на кухне. Антон смотрит, как дом потихоньку заполняется огнями, пропускает жильцов и не замечает, что привлекает странные взгляды. Летний вечер густеет. Темнеет уже окончательно. — Ограбление планируешь?       По загривку пробегают мурашки. Антон не поворачивается, ждет, пока до него доползет еле заметный дым и еле слышное частое дыхание уставшей собаки. Вслушивается в приближающиеся шаги. И когда разворачивается, оказывается почти вплотную с Арсением.       Они смотрят друг на друга долгую минуту. Фобос рвется с поводка, узнав Антона, и хозяин наконец щелкает карабином на шлейке. Пес лижет руки и крутится волчком вокруг, пока Арсений не командует короткое 'сидеть'. Фобос останавливается, садится у левой ноги Антона. Тишина продолжает наваливаться. — Арс, я… — Потом.       Антон только удивленно моргает. Арсений подается ближе, прижимает его к себе и обвивает объятиями. Антон осторожно укладывает ладони на его спину. Пахнет сигаретами, выветрившимся алкоголем и домом. Антон тычется носом в колючую щеку, и тогда Арсений поворачивает голову. И целует его, тепло и аккуратно. Антон прикрывает глаза и чувствует привкус соли в поцелуе. Чужое сердце бьется совсем рядом.