Просто повезло

Найди меня В замерзших ломких камышах

Впервые Юри умерла в десять лет. До жути банально – автокатастрофа. — Я с мамой и папой ехала домой… От бабушки. А машину занесло в озеро на скользком повороте. — так она сказала Сайори и Натцуки. О том, сколько она пролежала на дне озера с широко распахнутыми глазами, она предпочла умолчать. Она не могла рассказать им о мягкости иловой перины и шелесте блестящих серебряных рыб, о том, как после того, как она выплыла на поверхность, над прудом зажглись самые яркие звёзды, а на языке надолго засел привкус полыни. Ей было даже жаль. После того, как Юри вернулась в навсегда умолкший дом на окраине города, она занялась тем, что любила больше всего – она начала читать. Томы Лавкрафта сменялись отчётами о случаях клинической смерти, те – оккультными книгами, учебниками по анатомии, затем – по истории религии, за которыми неизменно следовал сборник мифов и сказки Гофмана в кожаном переплёте. Чай в чашке, стоящей в опасной близости от белоснежных страниц, отчего-то никогда не остывал. Но Юри не любила ограничиваться теорией. На её руках раскинулась карта из белёсых нитей, которая могла бы об этом рассказать. Юри не искала боли или удовольствия – она была исследователем. Что будет, если истечь кровью до последней капли? А если прыгнуть с крыши с разбега? Задержать дыхание чуть дольше, чем следовало бы? Ничего. Ровным счётом ничего. Во всех смыслах этого слова Юри была живой. Она была живой, когда аккуратно ставила пышные букеты от Натцуки в хрустальную вазу. Она была живой, когда внимательно слушала, как Сайори радостно трещит об открывшемся неподалёку от её дома кафе. Она была живой, когда фотографировала их обеих, улыбающихся и счастливых, была живой, когда целовала их. Юри не была живой, когда никто не видел. — Ты знаешь, что такое эффект наблюдателя? — спросила она у Натцуки, сосредоточенно вклеивающей фотографии в их общий альбом. Натцуки вскинула голову: — Кажется… Это как когда чайник закипает быстрее, если на него не смотреть? — Что-то в этом роде, – усмехнулась Юри, — Но к моей ситуации скорее подходит эксперимент с котом Шрёдингера. — А что с ним случилось? — заинтересованно спросила Натцуки, отложив альбом. — Он умер. Но в то же время – нет. Эксперимент заключался в том, что в коробке, недоступной для людского взгляда, помещался кот и ампула с ядом. Которая может взорваться, а может и нет. Суть в том… — Это просто глупо! — возмущённо перебила Натцуки. — Зачем кому-то мучить кота? — Суть в том, что пока ты не откроешь коробку, ты не узнаешь, жив он или нет. — терпеливо закончила Юри. – Поэтому с точки зрения квантовой механики он и жив, и мёртв одновременно. По крайней мере, пока не вмешается наблюдатель. Натцуки нахмурилась. — А если наблюдатель ничего не может сделать? Он не может просто… Очень сильно думать, что кот жив? Это поможет? Юри на секунду замерла. Потом – громко и искренне рассмеялась, заражая своим смехом и Натцуки, и всю комнату, и всю их коробочную вселенную, в которой они так уютно обосновались несмотря на непосредственную близость ампулы с ядом. — Это… Весьма оригинальное решение проблемы. Сомневаюсь, что кто-то до тебя пытался. — Ну и дураки. — самодовольно улыбнулась Натцуки и потянулась за поцелуем. Юри это вполне устраивало. Остаток вечера был идеальным во всём: в ненавязчивом шуршании дождя за окном, в тепле дома, сладости горячего шоколада, мягко оседающей на языке. В убаюкивающих объятиях Юри, а затем и Сайори, вернувшейся со своего приёма у терапевта, в фоновом шуме какого-то чёрно-белого фильма, в запахе корицы и книг. А потом Сайори сонно пробормотала: — А я бы просто открыла коробку. А потом не было ничего.