One by one.

Дирк нервно постукивал пальцами по столу. Когда Роуз сказала ему о том, что звонила мать, блондин, схватив за руку Рокси и Джейд, метнулся домой. Он знал, кто пойдет следующим. И не ошибся. - Я пойду, - Старшая Сестра не успела даже начать, когда из коридора (на кухню подросток зайти не решился) раздался голос Дейва. Парень был уже одет — сегодня было ветреная погода — и держал в руках сумку. Роуз открыла рот, чтобы возразить, и тут же закрыла его. Никогда еще Дэвид не вызывался навестить бабушку (его приходилось чуть ли не выпихивать из дома); и девушка решила не упускать такой щанс. - Бульон на столе, - бросила она. Кивнув, Дейв направился на кухню. Это было самое короткое собрание за всю историю семьи. - Заодно посмотрит, что там с Джоном, - пробормотала она про себя. Запихнув контейнер с супом в сумку и перекинув ту через плечо, подросток быстрым шагом направился к выходу. Вдруг, кто-то схватил его за локоть. - Дейв, - Дирк нахмурился. - Ты помнишь наше единственное правило? - Младший брат обернулся. Он не снял свои очки даже сейчас; и Дирк знал, что это нехороший знак. - Не прикидывайся идиотом, бро, - прошептал Дэвид, словно боясь, что их кто-то услышит. - Мы оба знаем, что он сошел с Тропы. И мы оба знаем, где он сейчас блуждает. Кроме меня, - на секунду Дирку показалось, что за темными стеклами очков промелькнула тоска, - его никто и никогда не хватится. - Не говори так, - покачал головой Эгберт-старший. - Тогда почему Роуз до сих пор не послала кого-нибудь на его поиски? - И Дирку было нечего ответить. Вырвав локоть из руки парня, Дейв вышел из дома.

***

Он знал, что свернет с Тропы уже тогда, когда на первом этаже раздался телефонный звонок. Джон был ребенком — он не понимал всей опасности Леса. Возможно, Дейв и сам ее не понимал; однако старые сказки старшего брата оживали в голове и принимали чудовищные очертания, стоило блондину приблизиться к чаще. И сейчас подросток пребывал в замешательстве. Этот дикий, мистический страх перед Лесом, от которого ноги становились ватными и сердце билось быстрее, не давая сойти со светлой, безопасной тропы; но лицо Джона — все в грязи, царапинах и ссадинах; очки он потерял еще в первый день... Стиснув зубы и поправив солнцезащитные очки, он медленно зашагал навстречу своему страху. Лес оказался еще более мрачным и жутким, чем он себе представлял. Деревья устремили свои ветви в небо, переплелись, образуя черный узор, заслоняющий солнце. Не было слышно пения птиц; следов каких-либо зверей Дейв тоже не заметил. Медленно бредя вперед, то и дело оглядываясь, парень не решался закричать; он думал найти вещи, свидетельствующие о пребывании Джона: очки, куртку... Хоть что-нибудь, что могло помочь. В этом Лесу не росли цветы; Дейв видел только омертвевшие кустики. Это, даже, было в некой мере красиво, необычно. Обхватив плечи руками, подросток вздрогнул. Становилось прохладно. Как назло, телефон блондин с собой не взял. Связи в этой глуши не найти, но музыка могла бы скрасить одиночество, разрывающее душу на куски. Где-то вдалеке прогремел гром. - Замечательно, Дэвид, - буркнул про себя парень, неосознанно имитируя голос директрисы, - ты ушел искать младшего брата в темный лес, один, с гребанным бульончиком в контейнере. Просто класс, - тряхнув головой и сгорбившись, парень поплелся вперед. К упавшему настроению прибавилось чувство страха и голода. Весь день у него и маковой росинки во рту не было — возможность нормально поесть была безнадежно утерянна, когда к Дейву подошел тот засранец, Заххак. При одном воспоминании о том ублюдке и том, что случилось после, в парне начинала вскипать злость. Худой, как анорексик, не имеющий и намека на мускулы Эгберт был против накаченного Эквиуса, как резиновая пулька против слона. Над Дейвом издевались, начиная с Детского сада: бедно одетый (после смерти отца, дела матери пошли под откос, потому прокормить и нормально одеть пятерых (на тот момент) детей, было практически невозможно), бледный, «как поганка», пятилетний ребенок, чье тело было изукрашено ссадинами, царапинами и синяками, не внушал симпатии никому. Дирк и Роуз, которым было семь и девять, не могли ему помочь; а про трехлетнюю Рокси и годовалую Джейд можно было не говорить. Из всех детей, Дэвиду доставалось больше всего: и в школе, и дома. Старшая сестра держалась особняком; брат мог дать сдачи любому, кто посмел много о себе возомнить; а младших сестер обожали все. Легче стало, когда мальчику исполнилось десять. Отчим пропадал на работе, поэтому дома стало гораздо спокойнее. В школе знали о Дирке, а потому за милю обходили его брата. А самое ужасное началось в этом году. Понимая, что теперь «смазливенького блондинчика» никто не защитит (Старший Брат окончил школу), нападки утроились. Только Джейд замечала, что Дэвид приходит мокрый и побитый; остальные либо этого не видели, либо не хотели видеть. А сейчас он не позволил унижать себя просто так. И не только себя — ведь директриса не сказала Роуз о том, что Заххак назвал сестру Дейва «шлюхой». О том, что хвастался по поводу того, как замечательно «отодрал эту аристократку в туалете». И терпение подростка кончилось. Впервые он порезал бритвой не себя, потому что не был виноват. В отличие от Роуз, избивавшей за правду, он боролся с ложью. Вот только нужна кому-то та истина, которою Дейв омывал кровью, чужой и своей? Нет, не нужна. Люди, окружавшие парня, настолько засахарились, купаясь в приторном забытьи из самообмана, что показать правду можно было, только отодрав кожу. Обнажить все то уродство, что было на самом деле. Разрушить воздушные замки, обратив их в пыль. Дейв часто кричал, — беззвучно, всего лишь глазами, тогда еще яркими и не скрытыми очками — надеясь, что кто-нибудь услышит. Но натыкаясь на равнодушный взгляд сестры или брата, он затихал. Сначала ненадолго, постепенно срок увеличивался. А потом Дейв замолчал навсегда, превратившись только в наблюдателя. Глубоко вдохнув, Дейв попытался успокоиться. Игнорируя жалобные стенания желудка, продолжил идти. Ноги гудели. Парень не помнил, сколько шел, но знал — это очень длинная прогулка. Внезапно, прямо перед ним промелькнула девчачья фигура. Зашипев от неожиданности, Дейв отшатнулся в сторону и посмотрел вслед бежавшей девочке. Вдруг, она развернулась и устремилась к нему навстречу. Побежав к парню достаточно близко, она остановилась. - Ты кто? - Девочка не ответила, лишь одернув кристально-чистое, белое платье. Она расставила руки в сторону, словно перекрывая Дейву проход. - Ты не хочешь, чтобы я туда шел? - Она кивнула, чуть наклонив голову набок. - Сюда приходил мальчик, маленький, с очками. Ты видела его? - Отрицание. - Кто ты такая? Ты потерялась? - Девочка потупила взор и ничего не ответила. - Ты меня понимаешь, - это было утверждение, - но не говоришь. - Он хотел уйти, как вдруг она взяла его за руку и потянула в обратную сторону. - Куда ты меня тащишь? Отстань, мне надо брата найти, - грубо бросил блондин. Девочка вздрогнула и отошла вбок. Резко развернувшись, она кинулась прочь. Если бы Эгберт был внимательнее, он бы заметил прозрачные слезы, текущие по ее щекам. Раздраженно пожав плечами, Дейв поплелся вперед. Сил почти не осталось. Он уже подумывал найти пенек и съесть бабушкин бульон (если что, скажет, что тот протух), как в далеке замаячило что-то с красной крышей. Напряженно вглядываясь, Дейв ускорил шаг, не обращая внимания на боль в ступнях. И, когда вышел на ясную поляну, потерял дар речи. - Кому могло понадобится строить тут детскую площадку? - Он недоуменно огляделся. «Лазилки», заржавевшие качели и карусель, лавочки из сгнившего дерева... Все такое застывшее, такое... - Мертвое? - Раздался хриплый голос за спиной. Дейв обернулся. Позади него стояла высокая девушка. Не та, что он видел прежде; эта была одета в полосатую, черно-красную, кофту и черные шорты. Лицо ее было густо набелено, а длинные черные волосы только подчеркивали бледность. Но больше всего подростка привлекла левая нога девушки. Абсолютно белая, с перетягивающими кольцами, держащимися на болтах. И, когда девушка прошествовала к скамейке, Дейв отчетливо слышал металлическое лязганье. Опустившись на сидушку, она вынула из кармана шорт сигареты. - Что ты имела в виду под «мертвым»? - Дейв осторожно присел на другой конец скамьи. Взгляд темно-синих глаз, наполовину спрятаны пушистыми ресницами, смотрели в землю. - Здесь все мертвое, - девушка сделала затяжку. - У тебя на запястьях шрамы, как от лезвий. Не там режешь. И не в том направлении, - Дейв только сейчас заметил, что рукава куртки не до конца прикрывают руки. Но кое-что заинтересовало его больше. - Откуда ты знаешь? - Вместо ответа, она показала ему свои руки. В темноте было практически не видно белых щрамов на оливковой коже. Наступила пауза; и не сказать, что она была неловкая. - Хочешь сигарету? - Блондин опасливо покосился на никотиновую палочку. Интуиция вопила, что принимать что-то из рук незнакомцев, как и говорить с ними (тем более, если это — девушка-гот посреди Леса, на заброшенной детской площадке) — нельзя, и что надо уносить отсюда ноги, пока еще есть возможность. Но то ли откровения девушки, то ли то, что она показала шрамы, заставили его остаться. И взять сигарету из чужих рук. - Первый раз, - вздохнула девушка, видя, как Дейв заходится грудным кашлем. Он знал, что первый раз самый сложный, но прошло минуты две, а лучше не становилось. Легкие словно выворачивало наизнанку; схватившись за горло, подросток грохнулся на землю. Его лицо посинело, а вены вздулись; с каждым новым толчком, из горла выходили слюна и кровь. «Почему... Она же курила...», - предсмертные мысли урывками проносились в голове. В предсмертной агонии, он услышал женский голос, звучащий прямо около уха: - Тебе же говорили: не сходи с тропы... И брату твоему говорили, - усмехнувшись, она потушила сигарету о землю. Сердце парня еще билось, но он был на последнем издыхании. - Такие же идиоты, какими были мы с сестрами. Кстати, - она словно заинтересовалась, - хочешь знать, почему на меня не действует тот яд? - Перед глазами парня все расплывалось; внезапно, он все понял. И что случилось с Джоном, и то, почему им запрещали сходить с тропы. Но теперь, это не имело значения. - Мертвецы не чувствуют яда, - она засмеялась, но этого Эгберт уже не слышал. - Нашла своего «заменителя», Гот? - Пианистка с презрением смотрела на грязную детскую площадку. Она ненавидела Лес больше всего на свете; не из-за того, что она, возможно, застряла в этой глуши навечно; а из-за того, что в этом месте невозможно было навести идеальный порядок. Лес — людские мысли; а те всегда хаотичны. «Тут никогда не будет чистоты, смирись». - Да, - Гот кивком указала на труп мальчика. От этого зрелища Пианистку скривило еще сильнее. - Не делай такое лицо, тебе тоже придется с ним столкнуться. Или с ней. - Значит, ты исчезнешь? - Брюнетка кивнула. - Как Джинжер? - От этого имени, по спинам девушек прошел холодок. Такое теплое и родное, что им захотелось обняться и разрыдаться. Всего на секунду. А потом Пианистка стала такой же, какой была — холодной и равнодушной. А Гот... Она не знала, кем она была до этого; поэтому сказать, кем стала, тоже было невозможно. - Как кто? - Бесстрастно поинтересовалась хромая. Воспоминания и образы, связанные с именем, угасли. А затем стерлось и само имя. - Пацанка, - уточнила Пианистка. - Она осталась на том поле, и исчезла. - Гот лишь пожала плечами. - Тогда и я тут останусь, - девушка опустилась на скамейку. Нога болела, прося освобождения от ортеза. Гот тщетно пыталась вспомнить хоть что-то: почему она хромает, почему так сильно болит низ живота, или хотя бы собственное имя... Но тщетно. Она просто прикрыла глаза и попыталась расслабится. Лес пожирает воспоминания тех, кто в нем застрял. Он питается их болью. И дает взамен ничего, кроме страданий.