Идут лихие времена

      Я боялся, что в осаждённом городе мне будет нечем заняться? Щаззз.       К моему собственному, а также Марселя, Герарда и Вейзеля удивлению — Рокэ меня к Вейзелю и прикомандировал. Идите, мол, Ричард… к Вейзелю. Просвещаться в минно-сапёрном деле. Общее представление, мол, составите.       И даже не то чтобы мне не было интересно. Было! Хорошо хоть, в первый день, когда я не догадался взять с собой ничего, генерал Вейзель ничего и не рассказывал. Я просто следом за ним бегал сначала по городу, потом к стене и по стене вместе с генералом Варчезой. На второй день я уже был в большей готовности — сварганил себе самодельный блокнот при помощи кирки, лома и какой-то матери… то есть в смысле из листков бумаги и куска фетра шилом, иглой и нитками. Бумага нашлась в палаццо, иголка с ниткой были у меня с собой, а как я, вроде как герцог и офицер, добывал шило… Я не знал соответствующего слова на талиг! Так что объясняться пришлось чуть ли не жестами, и хвала Создателю, что адуанам нашего маленького отряда я примелькался ещё в Варасте — объяснился в конце концов, посмеялись, нашли мне шило и обрезок фетра, на обложку. Вот на физическую силу герцогу Окделлу жаловаться грешно — в прошлой жизни я бы эти листы ковырял долго, медленно и печально, а тут — раз-раз, и дырки сразу проделал, причём в достаточно плотной бумаге и фетре. Продырявил, сшил, на нитку же привязал за кончик карандаш — блокнот весьма допотопного вида у меня в руках. Конечно, планшет было бы сделать лучше, но тут нужно было уже больше материалов и инструментов — на коленке за один вечер в чужом городе не получится.       Вот с результатом своей работы и парой запасных карандашей в кармане я на второй день и явился. Спохватился я вовремя — Вейзель взялся… ну не то чтобы полноценно учить — но объяснять свои действия, причём достаточно подробно. Он весьма одобрительно отнёсся к моему блокноту, хотя не сразу понял:       — Ричард, а это вам зачем?       — Господин генерал, знаете, есть такое выражение: «самый плохой карандаш лучше самой хорошей памяти». Уж лучше я запишу лишний раз в блокнот, чем забуду что-нибудь важное.       Тем более когда речь идёт о математике. А минное дело — это даже в эти времена уже математика и начала сопромата. Хотя не знаю, жалеть ли, что это страшное слово мне не встретилось в прошлой жизни в институте. Вот математика была. С другой стороны, чем бы мне пригодился земной сопромат там, где я даже не могу быть уверен в совпадении значений относительно местных пород камня (с металлами ещё туда-сюда)? Не говоря уже о пересчёте с метрической системы на местную.       Так что второй и последующие дни, почти полную неделю, я носился следом за благосклонно поглядывающим на меня генералом артиллерии, исписывая страницы блокнота информацией, и там же производя вычисления — Вейзель начал подкидывать задачки по ходу дела — а попробуйте посчитать, Ричард, какой глубины шурф нужно пробить и сколько заложить пороха, чтобы отколоть вот этот кусок скалы?       Я и не подозревал, как соскучился по красоте и чистоте математических формул, пока не взялся за карандаш. Да, это прикладные расчёты, причём военные, но… Но. Это всё равно математика, которая никак не зависит от Излома, политики и суеверий. Можно объявить «пи равно четырём», но равным четырём оно от этого не станет. Карандаш бегал по бумаге, а я обретал душевное спокойствие, познавал дзен и отвлекался от нависающих вопросов приближающегося Излома, рвущегося на трон Альдо и прочей пакости, которая всё равно от моих действий или бездействия никак не зависела. К некоторому моему удивлению, ошибок у меня было не так много. Вейзель удовлетворённо кивал и выдавал новые задачи, продолжая таскать меня за собой и объяснять производимые действия.       В это время Валме вместе с Рокэ и Герардом таскался на артиллерийские стрельбы и жаловался вечерами: жарко, душно, пыльно, скучно… Я сочувственно кивал, мне тоже было жарко и душно. Но не то чтобы так уж пыльно, и совершенно точно не скучно. Валме только закатывал глаза, его математика интересовала только в вопросе получения дохода с земель и перевода его в земные удовольствия. Впрочем, это не делало его ни транжирой, ни глупцом. Я прекрасно помнил из книг, что именно является — будет являться — родной для него стихией и источником наивысшего удовольствия. Что ж, кто-то рассчитывает количество пороха для подрыва скалы и потребности армии в артиллерии и расходных материалах для неё, а кто-то сражается на полях дипломатии и считает в расходниках дорогое вино, выставляемое на стол для разговора с нужными людьми.       Неделя ушла на подготовку, и к обеду двенадцатого числа (ежедневник себе завести! А писать там и по-русски можно, никто не расшифрует) генерал Вейзель удовлетворённо окинул взглядом проделанную работу и сам себе кивнул. Шурфы были пробиты, заряды заложены и всё это тщательнейшим образом замаскировано.       — Всё готово, — озвучил он вслух уже понятное всем, — сообщите об этом Рокэ Алва.       Генерал Варчеза довольно ухмыльнулся и отправил кого-то из своих теньентов искать Рокэ.       — Будет сюрприз «дельфинам», — хохотнул он.       — Теперь дождаться только приказа, — кивнул Вейзель. — Ричард, вы не думали пойти в артиллерию? У вас неплохо получается, в Лаик же не начали преподавать минное дело?       — Не начали, даже пока из пистолетов стрелять не учат, — вздохнул я. — Меня минное дело и артиллерия вообще интересует, я просто… не уверен, насколько хорошо у меня это будет получаться.       — Для начинающего — неплохо, — повторил Вейзель, — вас не пугают расчёты, насколько я вижу, а в артиллерии это важно. Вы не торопитесь, предпочитаете перепроверить лишний раз. Стараетесь сделать и иметь запас всего, что можно. Если вы хотите стать офицером от артиллерии — это совершенно точно необходимые качества. Из вас может получиться хороший артиллерист.       Господи-боже-ты-мой-создатель-леворукий-и все-четверо, меня похвалил Вейзель! Признал, что из меня получится — может получиться — хороший артиллерист! И это при том, что у меня всех знаний — только те, что он же мне и дал! Мне совершенно точно имеет смысл идти по этому направлению, если останусь в армии после службы оруженосцем и бардака с Изломом.       — Благодарю, господин генерал, — выдохнул я, — мне… очень лестно получить столь высокую оценку от знатока вашего уровня. Я… теперь я уверен, что мне стоит этим заниматься — по крайней мере, задатки у меня есть.       — Теньент Окделл, — очень серьёзно посмотрел на меня Вейзель, — когда вы закончите свою службу на нынешнем месте, я рад буду увидеть ваш рапорт о переводе в артиллерию под моё командование.       О Четверо, у меня сейчас мозги от радости заклинит. А в артиллерии мозги — самое важное, и Вейзеля разочаровать не хочется. Такая возможность наклёвывается… наклевалась… клюнула… Короче — такая возможность!       — Да, господин генерал, — кивнул я. Всё-таки мы не настолько хорошо знакомы, чтобы я тут свою радость вываливал на старшего по званию.       А вот Рокэ вечером я решил рассказать.       — Генерал Вейзель сказал, что у меня неплохо получается. И что он примет меня под своё командование, если я подам рапорт о переводе в артиллерию после окончания службы у вас.       — Если? — невероятно привычно (в том числе и для меня) заломил бровь Алва.       Я пожал плечами.       — Если все мы будем живы и достаточно здоровы, чтобы продолжать службу. Если не появится каких-нибудь обстоятельств непреодолимой силы в виде прямого приказа от вас или его величества. Если вообще Талиг переживёт этот Излом нормально…       — Да, и к мэтру Инголсу вы уже сходили, я помню, — хитро сощурился Рокэ, а я почувствовал, что сейчас мне что-нибудь скажут… — Но, Ричард, имейте в виду на будущее — приказы его величества приоритетнее моих.       Ой. Ну да, он прав, а я привычно вывел на первый план Первого маршала.       — Да, монсеньор. Я только не уверен, что его величество про меня без напоминания вспомнит в отрыве от вас.       А Сильвестр вроде как помереть должен вот-вот. Туда ему и дорога.       — Ричард, — фыркнул Рокэ, — король не может забыть о герцоге. Тем более о последнем в роду.       Ох. Да. Действительно.       — Постоянно забываю, что герцог.       — О титуле забываете, а об обязанностях главы семьи почему-то помните, — хмыкнул Рокэ.       Я вздохнул, вспомнив «красоту» полуразрушенного замка.       — Девочек надо вытаскивать, да, но скорее уж я смогу это сделать как офицер армии Талига, чем как герцог — одно название, что герцог. Хоть земли не заложены, насколько я знаю, но сколько в те земли вложить нужно, чтобы прибыль пошла?       — У вас ещё есть время до конца вашей службы, — качнул головой Рокэ. — Вы сами вспомнили про Излом — так давайте его переживём.       На этой странной ноте разговор закончился.       Умный в артиллерии, щеголь в кавалерии, пьяница во флоте… Увы, учебников по минному делу и артиллерии пока не издают, а если и издают — то не здесь. Всё, что я смог найти — это сборник математических задач. Ну хоть так подзаржавевшие извилины заставлю работать…       Вся эта история с Вейзелем мне была очень важна потому, что мне нужно было где-то служить и получать какое-никакое жалование. Во-первых, это деньги, во-вторых, это репутация (вернее, её восстановление).       На гражданскую службу (а тем паче в дипломатический корпус) не мне было соваться. Ну не финансист я и не документовед! Не говоря уже о безумно важных (пока ещё в этом периоде) умениях читать намёки, завязывать знакомства за игрой в карты и прочее такое. Марсель вон пусть этим наслаждается. Оставались флот и сухопутная армия.       Флот, разумеется, отпадал сразу. В пехоту я не хотел, вот совсем, как и в кавалерию. Особенно в кавалерию! А вот артиллерийское направление безопаснее и выгоднее. И Вейзель подтвердил какие-никакие способности (в отличие от полководческих, которых у меня было — корень из минус единицы), и артиллеристы в прямое боестолкновение вступают реже, и идут туда меньше — способности нужны и, хм, распиаренность не та. И ордена получают реже. Менее заметны только пока не существующие как отдельная структура связисты, предшественники сисадминов, которых не вспоминают, пока всё работает. Интендантов — и то поминают чаще. Не, туда тоже не пойду, ещё Суворов говорил, что интенданта после пяти лет службы можно вешать без суда и следствия. Манрик, наверное, не ворует, так не удивлюсь, если он один такой на всю талигскую армию.       Пойду в артиллеристы. Вот закончится моя служба у монсеньора — и пойду, если он только меня куда-нибудь не определит своей волей. Только куда бы ему и зачем? Особых талантов я нигде не проявил. Вот, только Вейзелю пока и глянулся. Иии… и кроме математических задач — надо начинать потихоньку копаться в структуре собственно артиллерийских войск. Кто за что отвечает на каком уровне, и кого бы спросить про неофициальное распределение обязанностей? А, просветят в процессе. У того же Вейзеля уточню.       Чтоб всем поклонникам «романтичной старины» на лошади задницу отбивать и мыться из ведра! И писать вечно ломающимся пером! Я злобно зыркнул на «инструмент» и взялся за перочинный нож. Нет, как только выберемся в более мирные места — пойду к ювелиру, хоть насадку на перо закажу, чтобы затачивать не приходилось постоянно. Несколько насадок, чуть разной формы, чтобы понять, какая лучше.

***

      Как-то незаметно проскочила целая неделя, пока Рокэ ожидаемо и всё равно внезапно не объявил, что пора. Мол, завтра противник собирается на штурм и всё такое.       Вернее, сначала он сообщил об этом Вейзелю. Ещё вернее — послал меня к Вейзелю с сообщением, что нужно подготовить укрытие и завтрашней ночью всё случится. Укрытие подготовили достаточно быстро — отрыли даже не окоп или траншею, а так, яму. Я помалкивал, хотя мне и казалось, что лучше бы всё-таки окоп с приподнятым передним бортиком. Но что я в этом понимаю? Возле ямы сложили невесть где взятые старинные доспехи — латы и шлемы. Ладно, шлемы вместо касок, а латы-то на кой? Но опять же — что я в этом понимаю? Так что так и не решился я ни спросить ничего, ни сказать.       А уже на следующий вечер… вернее, в ночи… шли мы с Валме следом за Рокэ на подрыв стены. То есть скалы. То есть сначала противник должен был подорвать стену, а потом мы — скалу.       Растущая луна заливала стену зеленоватым призрачным серебром. В этом освещении сами собой всплывали в памяти детские страшилки про Чёрную Простыню, Красную Руку, Гроб-на-колёсиках и прочее. Кроме нас троих живых на бастионе уже не было — только «гарнизон» из мертвецов. Внизу на стене ещё бродило несколько кэналлийцев с факелами, изображая жизнь. Пожалуй, я был согласен с тем, что Герарду здесь делать нечего. К нам ни к кому папаша-выходец не скрёбся в дверь… Впрочем, Валме тоже поёживался, и Рокэ это заметил.       — Валме, вам что-то не нравится? Хотите выпить?       — Не откажусь, — поспешно откликнулся тот, принял фляжку с касерой, глотнул и, возвращая её, заметил: — Рокэ… У вас глаза светятся.       Я на такое заявление аж подтянулся поближе, с интересом пытаясь заглянуть в глаза Рокэ. Что, правда, как у кошки? У людей вроде так не должны… С другой стороны — кто сказал, что жители Кэртианы непременно люди в смысле полного соответствия жителям родной мне Земли? Не говоря уже о том, что эории вроде как и не совсем люди. Ну, скорее всего, если «кровь эориев», плюс стабильный фенотип в семьях (или всё-таки условно стабильный?), то это некий наследуемый генетический комплекс, отличающий его носителей… тьфу, блин, нашёл время!       — У вас с Окделлом тоже, — отмахнулся Рокэ, — лунный свет, куда денешься.       Ну я бы не сказал, чтобы глаза у Рокэ так уж светились, так, отблескивали в неверном освещении. Как и у Валме, кстати, мы друг друга хорошо разглядели, когда после реплики Алвы уставились в глаза друг другу, проверяя. Рокэ прошёлся к пушке, поправил шпагу привалившемуся к ней офицеру.       — У них ведь даже могилы не будет? — задумчиво спросил Марсель.       — Будет, — качнул головой Алва, — как раз у них и будет, да такая, что простоит века.       — На братских могилах не ставят крестов… — пробормотал я себе под нос.       Рокэ уселся на площадке, свободной от мертвецов, привалился к камням. Они, накалившиеся за день под местным солнцем, ещё не успели остыть, так что сидеть должно было быть нормально. Мы с Валме молча смотрели на него, затем Марсель, кажется, собрался что-то сказать. Я тронул его за руку и покачал головой — даже если монсеньор и не задремал, то счёл бы невежливым разговаривать с закрытыми глазами. Не говоря уже о том, как ужасно бьют по ушам любые звуки именно в тонкий момент засыпания. Точно так же, молча, я махнул рукой, предлагая Валме отойти чуть, если уж он не в силах молчать.       — Вы совсем не боитесь? — напрямик спросил он меня, едва мы отошли. — Мне вот как-то неуютно… И ещё покойники эти…       Я пожал плечами, задумался.       — Не то чтобы не боюсь, — проговорил я, стараясь не уходить глубоко в раздумья и не пугать тишиной, — но я стараюсь об этом не думать. Ну хотите, поговорим о воротничках?       — О каких воротничках? — не вдруг сообразил Марсель.       — Или о манжетах, — продолжил мысль я, — о женской моде. Дидериха можно обсудить. Или не обсуждать. Можно обсудить пни Барботты. Если верить Жилю Понси — Барботта будет классиком в грядущем, а Дидериха с Венненом забудут. Вот как вы относитесь к пням?       — К каким пням? — окончательно запутался Марсель.       — К подрубленным, — охотно пояснил я. — Барботта именно о таких пнях пишет. В каждом стихотворении — подрубленный пень, как главный символ жизни, смерти и всего остального.       Валме нервно хихикнул.       — Вы считаете пни… да ещё и подрубленные… интересной темой для обсуждения?       — Ну не покойников же обсуждать и не войну, — пожал плечами я. — Самая интересная тема — пни! Когда был подрублен и кем, что общего у пня и осеннего оленя, что общего у пня и птицы в небе…       — И что же у них общего? — Марсель, судя по голосу, заинтересовался.       — Как это что? — самым серьёзным голосом заявил я. — Разумеется, то, что великий Барботта упомянул и то, и другое в своих стихах!       — Эм… Ричард, а вы могли бы… процитировать что-нибудь?       Я вспомнил то, чем грузил Понси, и процитировал: «Я безумен, как безумен олень, средь осенних древес золотых, одинок я, как подрубленный пень, без ветвей, цветов и листьев густых…»       И тихо хихикнул, вспомнив следом, как уже я пел про пень и оленя.       — Знаете, — спустя пару минут обработки информации выдал Марсель, — я, пожалуй, останусь поклонником классики.       — Ну, — неопределённо покрутил рукой я, — когда-нибудь появятся действительно хорошие и интересные поэты-новаторы, но Барботта явно к ним не относится.       — А я-то думал, с чего мне пни стали сниться, — раздалось со спины насмешливое, — а это вы, господа, современных поэтов обсуждаете.       — Не хотели будить, монсеньор, — откликнулся я, оборачиваясь, — да и самое время для поэзии — ночь, луна…       — Да, время подходящее, хотя уже скорее утро. Кажется, наши друзья зашевелились, — усмехнулся Алва, кивая в сторону стены и тех, кто за ней. — Пора пожелать им доброго утра…       — Недоброго дня им, — откликнулся я.       Впереди было самое интересное, вызывающее нервную дрожь предвкушения. В конце концов, я же тоже участвовал в подготовке подрыва Веньянейры! Имею, так сказать, некоторое касательство!       По камням Рокэ прыгал с такой лёгкостью, что я чувствовал себя идиотом. Ладно Марсель, человек почти гражданский и к горам и скалам отношения не имеющий… вроде во владениях Валмонов вообще максимум холмы… А я уже и в Варасте был, лазил там по скалам, и сын Надора с его горными тропами, и вообще Повелитель Скал — а невольно вспоминается мультик: Багира, я уже лезу… лезу… уффф…       Вейзель ждал нас в конце пути. Парадный мундир и не особо сочетающиеся с ним туфли без каблуков. М… Вроде… В этом проще ходить по горам, но?.. Не помню! Что-то было в этом эпизоде, что-то связанное с Рокэ. Не помню! Так загрузился процессом подготовки, что не помню! Нет, точно надо взяться записывать, что пока ещё помню из книг. Пока вообще что-то помню.       — Доброе утро, господа. Капрас отводит свои аванпосты, сейчас будет рвать фугасы. Нам тоже пора. Герцог, — Вейзель протянул Алве пакет, — это моё завещание и письма жене и сыновьям.       Я уважительно кивнул. Запалы поджигать генерал вознамерился сам, а дело это весьма рискованное, вот он резонно и озаботился. Рокэ тяжело вздохнул, почему-то задумчиво покосился на меня и доверительным тоном сообщил:       — Ваша обстоятельность, Курт, Леворукого в гроб вгонит. Но вы явно переволновались, — Алва сунул письма в карман и неожиданно приказал мне: — Теньент Окделл, а подержите-ка генерала. Крепче, крепче. Марсель, помогите ему.       Я с некоторым обалдением вцепился в Вейзеля, Марсель с не меньшим удивлением на лице вцепился в нас обоих. Рокэ осмотрел получившуюся конструкцию, удовлетворённо кивнул и внезапно сбросил сапоги и сорвал с пояса Вейзеля чёрный мешочек.       — Рокэ! Куда?! — взвыл Вейзель и дёрнулся так, что я с трудом удержался на ногах.       — Подрывать скалу, — ухмыльнулся Алва.       — Куда?! — взвыл уже я, вспоминая все объяснения Вейзеля, связанные с риском подрыва — часовые механизмы пока что работали с точностью плюс-минус лапоть, дистанционных не существовало по определению, оставалось поджигать отмеренный шнур и молиться, чтобы он горел с рассчитанной скоростью, а не медленнее, или, что в этом конкретном для нас случае важно, не быстрее. Да, Излом ещё не начался, Кэртиана хранит последнего в роду, но… — Монсеньор!       — Это моё дело! Не смей, рисковать, бездельник, ты принадлежишь Талигу!..       — Все принадлежат, — отмахнулся Рокэ. — Ничего со мной не случится и я, благодаренье Леворукому, не женат.       Он рассмеялся, подкинул на ладони мешочек и исчез в скалах.       Молчавший до этого Марсель отцепился от нас обоих, позволяя и мне отпустить генерала, посмотрел на Вейзеля, посмотрел на меня, вздохнул и предложил:       — Давайте посмотрим на бордонов.       Не могу сдержать тяжёлый вздох. Рядом так же тяжело вздыхает Вейзель, я поворачиваюсь к нему, собираясь принести извинения. Я, конечно, исполнял приказ Первого маршала, но всё же стоит объясниться.       — Генерал, я…       — Нет необходимости, теньент, — перебивает меня Вейзель, — это был его приказ. Этот, Леворукий бы…       Он прерывается, со вздохом машет рукой, видимо, вспоминая, что не стоит ругать вышестоящего офицера при нижестоящих.       — Наденьте шлемы, господа, — проглотив всё невысказанное, указывает нам на сложенные доспехи Вейзель, — нам остаётся ждать.       Сидим в яме, осторожно выглядывая наружу. Бордоны шуршат внизу. Рокэ растворился в скалах.       — Сударь! — подаёт голос Марсель. Обращается явно не ко мне. — Сударь, сколько их там?       — Около шести тысяч, — никаким голосом отвечает Вейзель.       Внизу бордоны. В скалах Рокэ. Нам только сидеть и ждать. Начинаю дышать на счёт. Какой полезный навык, однако! Марсель вон такого полезного навыка не имеет и нервно тянет руки в рот, обкусывая ногти. Фу, у него же руки сейчас немытые, ему не противно самому?       — Не грызите ногти, капитан, — Вейзель тоже замечает поведение Валме.       Валме опускает руки и смотрит на них с таким недоумением, что вопрос чистоплотности отпадает — сам не заметил, что руки в рот потянул.       Земля под нами чуть вздрагивает. Часть стены, примыкающая к скалам, начинает отгибаться прямо целым куском, раздаётся глухой рёв и кусок начинает рассыпаться на отдельные камни. В свежем проломе становятся видны земляные туры, пушка и даже кусок тракта. Раздаётся то ли треск, то ли стук — барабаны! Сигнал на штурм… Лазоревые мундиры потекли в проём, держась поближе к скалам, всё верно, от стены может и ещё кусок отвалиться, а получить насмерть камнем по башке очень обидно, особенно когда это не враг, а собственная работа…       — Что же он? — почти выстанывает Вейзель.       Под нами снова вздрагивает скала…       И меня оглушает криком. И болью. Это кричит скала — или я? Это мне больно от крика — или ей?       Больно!       Как больно!       Те камни хотели нестись вниз — а скала хотела стоять, а её раскололи, вырвали, оторвали кусок… не те отдельные шурфы, которые мы пробивали… больно!       Сознание возвращается медленно. Никто не кричит больше, ни я, ни разбитая Веньянейра. И боли тоже нет. Ну то есть что-то есть, но по сравнению с тем, что было — почти блаженство. И вообще — раз что-то болит, значит, жив ещё.       Лежу на земле, шлема на голове уже нет, под головой что-то есть. Небо светлое, но солнца в зените нет — значит, не полдня лежу, уже хорошо. Вокруг три встревоженных лица. Чуть дёргаюсь, пытаясь понять, что со мной. Вроде ничего не болит, только руки немного и спина намекает, что на камнях валяться не очень удобно. Но прежде, чем успеваю даже попытаться встать, подаёт голос Рокэ.       — Нет уж, Ричард, лежите пока. Вы меня понимаете? Что последнее вы помните?       Моргаю. Сглатываю, внезапно обнаруживая, что в горле как-то сухо.       — Я… — голос подозрительно хрипит и горло как-то странно тянет, — мы лежали, ждали взрыва. Сначала бордоны взорвали стену и пошли в пролом, а потом взорвалась скала…       Замолкаю. И горло дерёт, и как я объясню, что скала кричала? Что ей было больно?       — Взорвалась скала, — повторяет за мной Рокэ, — и? Почему вам стало больно? Вы кричали, Ричард, хватались за голову, напугали своим воплем и Курта, и Марселя, и даже меня, хоть я и подошёл позже. Итак?..       Ну… Ай, ладно, не поверят — так не поверят. Попробую сейчас отвираться, так хуже выйдет. Не судьба мне, похоже, минно-сапёрным делом заниматься. Скалы редко подрывают, ну а если понадобится?       — Скала… Ей стало больно. Она кричала, очень громко.       — Хм… — Рокэ сощурился уже в задумчивости. — А до этого вы слышали, хм, скалы?       — В Варасте… то есть в Сагранне… когда взрывали озеро… там в древнем завале была не скала, отдельные камни. Они как раз обрадовались, что теперь могут катиться вниз. Они этого хотели. А скала была целая, и ей было больно.       Про камни мостовых Олларии не хотелось вспоминать. Противно очень и отношения к делу не имеет.       — Но когда пробивались шурфы для закладки пороха — вам не было больно… — а это уже Вейзель.       — Наверное, для скалы это было как царапина, — тихо говорю и снова сглатываю.       — Значит, почувствовать с вашей помощью, закладывают ли враги сапу нам под стену, не получится, — подытоживает Алва, — или титул Повелителя Скал требует чего-то ещё, вряд ли Лит своим потомкам оставил только этот сомнительный талант — слышать крики падающих камней… Попробуйте сесть, Ричард, если голова не кружится.       Осторожно пробую. Голова вроде не кружится, только горло до сих пор слегка дерёт — видно, орал я от всей души.       — Хорошо, — кивает Рокэ, — сейчас немного ещё придёте в себя и будете наслаждаться видом, к созданию которого и вы приложили руку… а заодно пережили лично боль. Можете потом извиниться перед скалой, но это было нужно. Великолепнейший хаос образовался!       — Да, удачно получилось, — сверкает глазами подуспокоившийся Вейзель, — будь долина шире хоть на сотню бье, успех был бы весьма сомнителен!       Пытаюсь осторожно подняться на ноги. Вроде удаётся. Рокэ отслеживает краем глаза мои движения — монсеньор заботится, даже если не показывает этого.       — И обратите внимание, как хорошо для нас легли камни, — продолжает речь Вейзель, — они неустойчивы, самый незначительный толчок может вызвать обвалы, причём исключительно в сторону, противоположную стене.       Задумчиво сощуриваюсь на нагромождение валунов, к конце концов, я действительно приложил к этому руку. Жаль, конечно, что мне это теперь не пригодится…       — Теньент Окделл, — внезапно снова подаёт голос Вейзель, — скалы не взрывают каждый день. А скалы такого размера — даже не каждый год. Вам не стоит сразу отказываться только из-за своего… наследия.       — Тем более что из пушки вы стрелять можете спокойно, в этом вы уже сами убедились, — с усмешкой поддержал Вейзеля Алва. — Итак, господа, мы объяснили «дельфинам», что на суше им не место, остаётся вдолбить «павлину», что он птица не водоплавающая… Кстати, Курт, ваши письма. Спрячьте и никому не показывайте.