Идут лихие времена

      Очередное утро началось не с тренировок. Герард (я заставлял себя вставать по утрам, но этот — прирождённый жаворонок) радостно сообщил, что мы едем в Байябьянку. За кораблями. Новыми. А Байябьянка — это бухта такая.       — А, которые монсеньор в тот раз заказал… — я шадди предпочитал с молоком или сливками, которые в этих краях добыть было сложнее, но без ничего я кофе и дома-то не пил, а вкус похож. С одной стороны, может, его и вовсе пить не стоило, с другой — не было у меня уверенности, что я вообще доживу до возраста, когда это начнёт иметь значение.       Валме хлебал шадди без ничего, выглядел хуже (скорей бы он своё призвание почуял, глядишь, по вечерам меньше пить будет) и почему-то нещадно тупил. Мы ведь все ездили тогда на верфи, что ж он так удивляется?       Впрочем, странное дело, компания моряков, с которой вместе мы ехали, тоже спрашивала, откуда корабли, несмотря на присутствие обоих Джильди, которые тоже тогда были с нами на верфях.       — С верфей, разумеется, — засмеялся Рокэ. — Спасибо мастеру Уголино! А в Байябьянке потому, что «дельфины» не додумались её заблокировать.       — Байябьянку не заблокируешь, но из неё и не выберешься, — возразил Муцио Скварца, — мели!       — Для лошади мелко, — подмигнул Рокэ, — а кошка утонула. Как бы то ни было, нас ждёт новенький флот! Только вы не пугайтесь и не судите опрометчиво.       Предупреждение не особо помогло — моряки смотрели на корабли с выпученными глазами. Я, впрочем, тоже.       Вот уж что не ожидал, так это привет из прошлой жизни! Серые шипастые корабли не были особо похожи на местные корабли, парусники или галеры — они были похожи на всплывшую подлодку, только с шипами и без рубки. Вот только рубки и не хватало для полного сходства! Я поморгал, незаметно ущипнул себя за бедро — больно. Не сплю. Но зачем и как построили такие корабли? Это же не подлодки на самом деле.       При более внимательном рассмотрении чувство дежавю отступило. Корабли были всё-таки деревянные, а не металлические, в серый цвет была выкрашена кожаная обшивка по бортам и сверху. Спереди и сзади торчали тараны, поперёк которых внизу чуть выше ватерлинии был приделан здоровенный брус с двумя дополнительными таранчиками по бокам. Отличить, где подразумевался нос, а где корма, я не мог.       Оглянувшись на своих спутников, я увидел, что моряков явственно перекосило.       — Разрубленный Змей, — выдал высокий капитан со шрамом поперёк лица, — что это за твари?       — Разборные низкобортные галеры, — с гордостью объявил стоявший рядом с Алвой мастер Уголино. — Мы построили их за месяц. За месяц, господа! Мы строим почти так же быстро, как вы тонете.        Я с уважением посмотрел на мастера. За месяц! Месяц, который здесь составляет двадцать четыре дня, а не тридцать-тридцать один! Мастер более чем заслуженно гордится собой. Кажется, у меня дома в аналогичный исторический период корабли год-два строились, особо крупные и дольше… Хотя я могу ошибаться, конечно. Как-то романтика парусников мимо меня пробежала. И корабли не очень крупные. Но всё равно — месяц от разговора с Рокэ!       — Галеры?! — взвыл другой капитан, невысокий, кажется, ему корабли были не очень по душе. — Галеры?! Где у этой галеры рожа, а где задница? Где мачта, укуси меня зубан?! Это же ызарг какой-то!       А зачем ему мачта, если судно гребное? Флаг вывешивать, что ли? Всё равно штили до осени, Джильди рассказывал.       — Ызарг… красивое имя, — протянул Алва, прищурившись, — и подходящее. Мы затравим «дельфинов» «ызаргами».       Моряки взвыли на разные голоса. И мачт нету, и вид страшенный, и развалится через три дня… В глазах Ворона начали поблескивать недобрые искры. Зря всё-таки они так, монсеньор, если я ничего не путаю, в юности с Вальдесом и Альмейдой как раз на кораблях куролесил, так что кой-чего смыслит.       — Спокойно! — рявкнул в конце концов Алва раздражённо.       Моряки притихли.       — Вам не нравятся эти корабли? — Алва снова говорил негромко, но вокруг была тишина. — А сидеть в бухте и смотреть на «Морскую пантеру» нравится? Может, хватит корчить из себя раков в ведре? Альмейду нам ещё ждать и ждать, а «ызарги» могут идти в бой немедленно.       Сидеть на берегу морякам не нравилось. Направление гомона сменилось на более конструктивное: в штиль мачты не нужны, а штили стоят и стоять будут; без мачт в ненастный день получится подобраться близко, серые корабли сольются с фоном; внезапность нападения поможет во внесении неразберихи. Дошли до вооружения.       — Ваше слово, мастер, — Алва уступил мастеру Уголино.       — Тридцать четыре галеры вооружены пятью носовыми пушками, тремя мортирами и четырьмя станковыми арбалетами. Ещё шесть не имеют вооружения и начинены порохом, серой и железными гвоздями. Корабли снабжены усовершенствованными носовыми и кормовыми таранами, позволяющими ломать вёсла противника. Прошу заметить, — мастер воздел палец к небу, — при необходимости тараны можно оставить в корпусе вражеского корабля и отойти. От картечи и мушкетных пуль галеру защищает кожаная броня, она же препятствует применению зажигательных снарядов. Броня держится на каркасе. Внутри каждого судна находится клетка-каркас, в которой закреплены колья…       — А в чём они? — осведомился невысокий капитан, Дерра-Пьяве, если я правильно разобрал его имя во время ругани. — Что за отрава?       — Колья не отравлены, — пояснил мастер Уголино, — такое количество стойкого быстродействующего яда сделало бы их воистину золотыми.       — Но «дельфины» этого не знают, — весело откликнулся Джильди-младший, — а у страха глаза велики!       — Осадка галер позволяет пройти через мели Граколи и выйти в тыл бордонскому флоту, — довольно улыбнулся Джильди-старший, — и тогда мы пойдём на абордаж.       — К тому же, — добавил с усмешкой Алва, — наши «друзья» не отличат обычного «ызарга» от «ызарга»-брандера.       Капитаны развеселились и смотрели на корабли уже совсем по-другому, радостно и не особенно цензурно обсуждая, что и как они устроят бордонскому флоту. Я подумал немного, посмотрел по сторонам — капитаны уже только что делить между собой корабли не начали — и пошёл к мастеру Уголино. Потому что… потому что я не мог не выразить своё восхищение.       Я не разбираюсь в ходовых и остальных качествах кораблей, но скорость строительства совершенно потрясает.       Я бы поверил в такую скорость в прошлой жизни, со всеми станками, механизмами и подъёмными кранами, но здесь и сейчас — это было что-то запредельное.              Вечерний приём был в меру интересен. Интерес приёму добавлял монсеньор, рассказывавший об обычаях Багряных земель, где в качестве объявления войны (полноценной, а не традиционных походов за зипунами) использовались шкуры чёрных львов. Сами же мориски меняли по этому поводу повседневные белые одежды на багряные. Львов было жалко, но войны объявлялись не настолько часто, чтобы мориски всё поголовье извели, так что я молчал. До появления заповедников и вообще понятия охраны природы Кэртиане было ещё лет двести развиваться, а то и все четыреста.       — Значит, язычники охотятся на львов только перед войной? — уточнил генералиссимус.       — На чёрных львов, — поправил его Алва. — Они раза в полтора больше обычных, и грива у них растёт не только у котов, но и у кошек. Кстати, господа, я должен решить с вами одно дело. Мне нужно сотни две галерных рабов, но не пленных корсаров, а фельпцев, в крайнем случае урготов.       — Создатель, — изумился гран-дукс, — зачем они вам?!       — Я намерен поручить им одно дело, — пожал плечами Алва, — важное и очень тайное.       О! А вот этот эпизод я помню лучше. Алва посадил… то есть намерен посадить их на брандеры, и пообещать свободу в случае исполнения долга. А они решили сдаться. А у Алвы и на этот случай была какая-то хитрость, уже, правда, не помню, какая именно.       — Фи, этому сброду нельзя доверять, — скривился старший адмирал.       — Отчего же, я дам уцелевшим свободу, им это должно понравиться, — ухмыльнулся Алва.       — Вы слишком доверчивы, герцог, — состроил самое отеческое выражение лица генералиссимус. — Эти мерзавцы продадут вас через минуту после того, как вы снимете с них цепи.       Вот в чём Ворона давно не подозревали, так это в доверчивости. Ну нужны ему зачем-то каторжники… хм. О чём это я? Это я привык, прожив год под боком, при дворе Талига примерно привыкли к фокусам Алвы, а тут нет. Но могли бы, наверное, просто принять как данность? Нет, не могли бы. Нет тут привычного мне пофигизма «мне нужен результат, а не процесс». Да и любопытство человеческое не отменял никто. А как? А зачем? А почему? И даже не пошлёшь сразу. Не сразу — можно, монсеньор этим и занимается сейчас.       — …но вы наняли меня, чтобы я разбил бордонов. Для этого мне нужны каторжники и право дать им свободу. Разумеется, если они исполнят то, что от них требуется.       — Да забирайте, — махнул рукой генералиссимус. — Но мы вас предупредили!       Да предупредили, предупредили… Ладно б меня предупреждали или Марселя. Но это же Ворон! Он же уже раз… много сказал, что шпионам ловить нечего. И объяснять он не будет. И вообще…       — Я решил помочь им искупить свои преступления, — выдал Алва. Очень вежливый вариант ответа «не ваше кошачье дело».       Разумеется, на Галерный двор мы отправились уже привычной свитой при Алве — я, Марсель, Герард. Разбойные хари ничем особо не отличались от обитателей Двора Висельников, которых мы гоняли всего-то… четыре месяца назад? А сколько уже событий случилось, будто год пролетел.       — Все здешние, — докладывал Алве капитан охраны, — как вы хотели. Воры, убийцы, разбойники.       Понятно, этот тоже не одобряет. Но — делает.       — Фельпцы, — зачем-то поправил охранника Алва. — Граждане города Фельпа, остальное сейчас неважно.       Валме, наверное, тоже не одобрял, но молчал. Молчал я, молчал Герард, молчал капитан охраны. Алва тоже молчал, смотрел на каторжников. Каторжники смотрели на Алву (в основном), не забывая осторожно зыркать по сторонам.       Выдержав должную паузу, Алва шагнул вперёд и положил руку на плечо какого-то седого одноухого:       — Кто ты, добрый человек?       Каторжник явно очень удивился и оторопело ответил:       — Лоренцо, сударь.       — Моряк?       — Ходил на торговом судне, — вставил свои пять копеек охранник, — по сговору с хозяйским сыном убил хозяина и его вторую жену.       — Враньё! — взвился было каторжник, но тут же сник: — Хотя кто мне поверит…       Лично я бы не поверил. Все они тут всегда невиноватые, кого ни спроси — подставили, обманули, он тут самая белая овечка… Но монсеньору они нужны, так что не корчим скептические рожи, а прислушиваемся к его речам. Речь монсеньор толкает такую, что ух и ах!       — …Лоренцо, сейчас в этом городе не до смеха! Я не знаю и не желаю знать, кем вы были в прошлой жизни и как очутились на галерах. Забудьте все, что было до этого дня. Виновные пред Создателем и людьми, вспомните, что нет греха, который нельзя искупить! Невинные, простите обидчиков и палачей, они нуждаются в вашем милосердии. А всего сильней в вашем милосердии нуждается Фельп. Вы знаете, не можете не знать, что на пороге враг. Коварный, жестокий, злобный. Бордон всегда ненавидел Фельп, всегда завидовал его славе и наконец напал. Да, к нам идет помощь, но она слишком далеко. Сейчас Фельп может рассчитывать только на преданность своих детей, какими бы они ни были! Сегодня перед лицом Создателя, перед лицом вашего города все равны. Больше нет дуксов, адмиралов, каторжников, воров. Нет богатых и бедных, нет почтенных граждан и нет отверженных, все мы прикованы к фельпскому кораблю одной цепью — цепью любви и верности, и эта цепь дороже золота и крепче стали!..       Ой. Не ржать, не кривиться, рожу повдохновенней — вон, даже Валме пробрало. Умеет же монсеньор пафоса нагнать при желании! Никто не виноват, что в начале двадцать первого века на одной далёкой планете такие речи читают только с театральных подмостков и в детских сказках, даже в фильмах уже урезают осетра пафоса до крупной, но всё-таки селёдки. Ну, Окделл, вспоминай детства годы золотые и как злодея следам не давали остыть, и прекраснейших дам обещали любить…       — Те, кто готов забыть обиды и встать на защиту родного дома, — плавно завершил речь Ворон, — выйдите вперед, и с вас снимут цепи.       Три сотни каторжников «в едином порыве» шагнули навстречу. Окделл, держи лицо, не тянись за оружием. Не станут они сейчас рисковать, дождутся более удобной возможности для побега.       Капитан охраны с недовольным видом подошел к Алве и что-то зашептал. Рокэ отстранил надсмотрщика, скорчив брезгливую мину.       — Ваше дело не советовать, а снять с них цепи, накормить и одеть.       Мне хотелось посочувствовать капитану, ведь честно же исполняет свои обязанности, но у меня обязанности были свои, в числе которых было подыгрывание монсеньору, хоть бы он каторжников с блаженным лицом расковывал, хоть бы он киркорелл ловил, хоть бы козлов раскрашивал.       — Монсеньор, — громко и упрямо сказал фельпец, — как хотите, но я все ж таки скажу.       Надсмотрщика было почти жалко, когда каторжники, почуяв защиту, начали орать почти радостно на разные лады «пошёл ты» и «ух, повстречаемся тёмной ночкой». Бандиты — они бандиты и есть.       — Хватит, — прикрикнул Алва, — ваше дело — исполнять приказы. Снять цепи да побыстрей, время не терпит.       — Я эту погань не первый день пасу, — огрызнулся надсмотрщик. — Если расковывать, лучше на берегу, перед выходом, а то мало ли…       Резонное возражение, с другой стороны — да не рискнут они сейчас. Ну куда им бежать? По улицам усиленные патрули ходят, особо не «поохотишься», к противнику перебежать просто так не получится. Нет, не рискнут. Если и глупые, то не настолько.       — Зачем цепи? — картинно засмеялся Алва, обращаясь не к начальнику Галерного двора, а к замершим каторжникам. — Зачем надсмотрщики? Мне довольно вашего слова. Сдержите его, друзья, а я свое сдержу.       Вечером того же дня, когда я задумчиво переписывал с черновика уже четвёртую версию стихотворения, которое намеревался показать Рокэ в качестве благодарности за доверие, монсеньор внезапно снова явился ко мне в комнату. Я чуть воздухом не подавился.       — Что случилось?!       На этот раз вроде никто не являлся меня звать никуда…       — Ну почему сразу случилось, Ричард? — усмехнулся уголком рта Рокэ. — Ничего не случилось. Как вы относитесь к великому Дидериху?       — Дидерих, конечно, велик, — со вздохом признался я, — но когда мы проходили его в Лаик, я читал его, честно признаюсь, наискосок. Землеописание и история интересовали меня намного больше. А потом как-то тоже… руки не доходили.       Рокэ чему-то опять усмехнулся и задал новый вопрос:       — А что вы думаете о наших новых союзниках?       — Это о ком, монсеньор? — озадачился я.       — Ну как же, — заулыбался Рокэ, — славные сыны города Фельпа, готовые встать на его защиту от общей беды…       — А, — наконец сообразил я, — и всей душой, в едином порыве, невзирая на лица и прошлые обиды, встав плечом к плечу, взяв в руки оружие и не глядя на лежащие неподалёку лёгкие деньги — непременно кинутся демонстрировать отвагу, бескорыстие и любовь к родному городу. Правда, они могли демонстрировать их и раньше… наверное, злые враги мешали. Те же самые, что загнали отважных, честных и бескорыстных людей на каторгу.       — Ричард, да неужели вы не прониклись моей речью? — заломил бровь Рокэ.       — Речь была отличная, монсеньор, — заверил я, — вы, наверное, её долго писали. Ну или не очень долго, не знаю, я так не умею. Не знаю, зачем вам именно каторжники нужны, но это вам виднее.       — То есть в их любовь к родному городу вы не верите, — покачал головой Рокэ, — а мне показалось, что они тоже оценили и прониклись…       — Минут на пять или десять — несомненно, — кивнул я, — а дальше… Если они не были честными и порядочными людьми до каторги — так с чего бы им вдруг очиститься мыслями и душой? Ну не верю я в такие чудеса, монсеньор. Вот в том, что вам они зачем-то нужны — верю. В то, что вы и без меня и того офицера, что за ними надзирал, знаете, что они из себя представляют — верю. Да там же даже видно, что ничем они от наших «висельников», которых мы недавно по Олларии гоняли, не отличаются, только что слепой подковой не клянутся.       — В вашем возрасте, Ричард, обычно полагается читать Дидериха и писать стихи о светлом и чистом, — задумчиво откликнулся Рокэ.       — А я и пишу, — пожал плечами я и взялся за последнюю версию старательно перелицованного на кэртианский лад стихотворения. — Вот, можете попробовать оценить. — Что новенького на Последнем Суде? — В Рассветных Садах не всем хватит места… Случилось так: вестник явился к толпе, сказав, что в Рассвете для всех будет тесно. Его создавали ещё тогда, когда в Кэртиане лишь демоны жили. От силы пять (шесть? семь?) тысяч войдёт туда — а праведников больше, чем пыли… — Что тут началось, представляю себе… — Боюсь, даже ты представить не можешь: Зал ожидания заревел И кинулся к двери. И вон из кожи. И каждый припомнил чужие грехи, И кости друг другу перемывал, И считали, кто сколько знает молитв, А тот, кто не знал, проклятья орал. Ещё было несколько странных людей, Не ставших биться за право входа; Они скинули кучу своих вещей И вышли без шума — в другие ворота. — Говорят, там холодно и темнота… — Ага. А ещё — постоянный ветер. А ещё — что идут туда навсегда, Зато там звёзды знаешь как светят? Прости, но я дальше смотреть не стал На всеобщую драку — к чему портить нервы? — А Адриан был там? Что он сказал? — Да, был. Он вышел одним из первых.       — Какой необычный взгляд на Эсператию, — после паузы заметил Рокэ. — Я так смотрю, у меня достойный меня оруженосец. А где же тут светлое?       — Ну, — протянул я, слегка расслабив плечи, — должна же хоть часть праведников и святых оказаться живущими по духу, а не по букве. Адриан, например…       — Оноре, — подсказал с усмешкой Рокэ.       — Вот, уже двоих вспомнили, — кивнул я.       — А говорят, что я безбожник, — хмыкнул Рокэ.       — Ну так наличия Создателя я и не отрицаю, — пожал плечами я.       — И где, как вы думаете, Создатель? — задумчиво спросил Рокэ.       — Создатель велик, сознанию людскому недоступен… Но лично я думаю — делом занят. То есть миры творит! И если даже и слышит молитвы — то больше всего любит… — тут я запнулся, вспомнив, что слово «атеист» в Кэртиане пока не придумали, и перескочил, — тех, кто не отвлекает его своими просьбами.       Какое у Рокэ стало лицо!       — Кхм, а Абвении? Их вы кем считаете?       — Так помощники его! Вон, на верфи мастер Уголино корабль строит — так ведь сам каждый гвоздь не забивает, верно? А целый мир — он посложнее корабля будет. Корабль что, корабль на воду спустил — и пусть себе плывёт, если в бурю или в битву не попадёт, так только мелкие повреждения и износ чинить нужно. А мир живой, и внутри него всё тоже живое, и всё оно растёт, меняется в количестве и свойствах, влияет друг на друга и на мир… Намного интереснее вопрос, куда и почему Четверо ушли, и собираются ли вернуться.       Лично для меня ещё интереснее предельно прикладной вопрос, где взять инструкции к оставленной силе, которую я унаследовал. Интересно, не осталось ли в Гальтаре местечка, где можно сесть, помедитировать или поспать — и во сне увидеть инструкции от Лита, как, куда и чего? Ага. А ещё пульт с большой красной кнопкой и подписью «не нажимать!», годовой запас шоколада, бочку варенья, корзину печенья, власть над миром и губозакатывательную машинку.       — Да вы, Ричард, философ, — хмыкнул Рокэ, выдёргивая меня из поползших в разные стороны мыслей. — Не хотите в олларианской Академии выступить?       — Монсеньор, — протянул я, — ну вы скажете. Посмотрите на этих, которые вроде как слуги Создателя: все приличные сидят в нищих церквях по сёлам, а забреди кто-нибудь выше — тут же окажется или в нищем приходе, или сразу в еретиках. Да вон хоть Бонифаций! Мозги есть, образование есть, характер есть, а он где? Оноре не вспоминайте, он потому и такой известный, что каким-то чудом жив до сих пор.       — Всё с вашим отношением к религии понятно, Ричард, — хмыкнул Рокэ. — Ах да! Пока не забыл — а астэры?       — А что — астэры? — хлопнул глазами я.       — Говорят, они есть Закатные твари.       — Говорят, что кур доят, а быки несутся, — тряхнул головой я. — Если астэры были спутниками Четверых, то с чего бы им закатными тварями быть? Скорее уж, они могут от этих самых тварей прикрыть.       — Самое время для философии и теологии в осаждённом-то городе, — усмехнулся Рокэ.       — Самое подходящее, монсеньор, — согласился я, — дожам всё равно, никакой Ызарг Чести не подслушает, и до самой битвы кроме тренировок и заняться нечем.       — Кстати о битве, — чуть шевельнул бровью Алва, — одиннадцатого тренировки свои и Герарда отмените, оружие проверьте и отдохните… Вы, кстати, как плаваете? А то можете на берегу остаться.       — Только если на этом же берегу и вы останетесь, монсеньор, — пожал плечами я, — или можете приказать, если меня видеть не хотите.       Алва кивнул и вышел из комнаты, не добавляя больше ничего. Листок со стихами, кстати, с собой унёс, но это я уже потом сообразил. То ли забыл, то ли понравились…       Одиннадцатого, значит. И тренировки отменить и себе, и Герарду. Ладно. Старший оруженосец маршала, младший оруженосец маршала… У рыцаря когда-то отряд таких оруженосцев мог быть.