probably sad stories

— Джэхён? — взгляда не поднимает, называя не по имени. Плечи содрогаются временными отрезками будто от жутчайшего мороза, ковролин винного оттенка становится чёрным в местах капель слёз, текущих в беспорядке с горбинки носа, с бантика губ, припухлых от небольших увечий, они стали уже в цвет самого сухого вина из погребов Франции. Бусинки непорочности льются по нежной коже груди, перевязанной поперёк верёвкой, что на конце связывает уже синюшные запястья. Тонкие пальцы загибаются от истерики, пытаются в фантомных приходах ухватиться за опору за спиной. Руки невозможно освободить от верёвок, а тело от холодного взгляда наёмника. — Да? — голос будто никакой. Действительно никакой, безоттеночный, без злобы, ненависти, без ничего вообще. — За что? — парень дёргается будто его раскалённой кочергой к бёдрам прикладывают. У него паника и вопросы в глазах проносятся, с голого тела мурашки от него не сходят часами, ноги не держат, и кажется, какие-то мышцы уже атрофировались от жутчайшей боли, а миниатюрный член едва касался мягкой поверхности. Нагота ужасно пугала и смущала, но не так, как при первом сексе или при чём-то действительно романтическом, интимном, а смущала, давящей тонным грузом стыда. — Просто потому, что ты сын своего отца, — тушит бычок в пепельнице, сгибая окурок как пружину. Перезаряд, выстрел.