Монолит не отпустит тебя

      Серая, промозглая пустота. Погода не радовала и не огорчала. Она почти всегда одинаковая, вне зависимости от времени года. Зоне не нужно солнце, чтобы полноценно существовать. Харону спокойно на душе в этот пасмурный день. Ни хмурость тучь, ни холодный ветер не искоренит умиротворённого настроения проповедника. Отчуждённо стоя на крыше ничейной панельки, он с полуулыбкой взирал на раскиданные просторы Припяти, все её многочисленные брошенные дома и разбитые улочки, некогда дышащие жизнью цивилизации. А теперь остались только далёкие отголоски прошлого страны. Бывшие обитатели покинули заражённую местность, бросив за спину последний, печальный взгляд на родные места. Харон полной грудью вдыхал всевозможные запахи города, пытался ощутить жгучую радость и волнение едва чего-то уловимого. Плакать небо любило, оттого аромат дождя и мокрого бетона чуткий нос поймал сразу. Харон заулыбался шире, словно дитё, испытывая странный восторг. Из-за спины послышались неторопливые, но чёткие шаги по бетонной крошке, неизвестный не приближался.       — Храни тебя Монолит, брат, — поприветствовал тихий голос из-за спины. Харон не сразу обернулся, выждав десять секунд, чтобы воочию увидеть своего приближённого. Младший адепт стоял неподвижно, напоминая скульптуру из цельного куска мрамора, высеченную умелыми руками мастера. Снежная голова белела на серо-пепельном фоне, а блестящие белки глаз смотрели прямо на проповедника, не отводя взгляда в сторону. Страха перед монументальным созданием природы не было, лишь неосознанный трепет и безграничное уважение. Харону это льстило.       — И тебя храни Монолит, брат. — Наконец приветливо ответил адепту Проповедник, отходя от края крыши. — Почему ты здесь? Что-то случилось?       — Нет, брат, просто мне хотелось увидеться с тобой. Поговорить наедине, — не колеблясь, приближённый лаконично объяснил Харону причину своего визита. Тот мысленно с достоинством оценил его немногословность, что кардинально не подходит ему самому. Не сговариваясь, они присели на бетон, совершенно не заботясь об осевшей на него пыли и грязи. Последовало долгое молчание перед предстоящим разговором, Харон не торопил 123-его. Адепт будто выжидал удобное время для грандиозного признания. Точно не страх или боязнь. Харон позволил собраться с мыслями.       — У тебя нарушено душевное равновесие, брат мой, не так ли? — Харон первый прервал затянувшуюся тишину. Как всегда чуток. От взора проповедника не затаишься.       — Можно и так сказать, брат. Я… На самом деле переживаю за наше будущее, за судьбу Монолита. Мне кажется, что Он рано или поздно покинет нас. Оставит на произвол и исчезнет бесследно, — опечалено проговорил 123-ий, рассеянно скребя ногтями по бетону.       — Почему ты так думаешь? — спросил ни чуть не удивлённый Харон.       — Не думаю, предчувствую, брат, мне страшно от одной мысли, что всё может исчезнуть сейчас или потом. Я не могу спокойно спать и видеть во снах кошмары о скорой кончине Отца, — младший адепт с угрюмым выражением лица поднялся на ноги, смотря немигающим взглядом вдаль. Глаза наполнялись слезами, не то ветер, не то внутреннее состояние заставляло с грустью вздыхать.       — Скажи, Харон, неужели Конец близок? — снова обратился к Проповеднику 123-ий, в надежде ожидая отрицательный ответ. Харон хранил молчание. Семя сомнений прорастало с каждым днём, сам он тоже чувствовал то, что зовётся Концом всего сущего — надвигающиеся перемены бытия.       — Я не могу сказать точно, лишь предположить. Монолит не указывает мне на реальную истину, видимо Отец боится потерять нас, но уйти от судьбы нельзя, — Харон встал, забирая с собой уличную пыль, обогнул адепта и встал ему за спину. Жилистые руки потянулись к голове, плавно перетекли подобно змее на шею, деликатно проходясь сухими израненными пальцами по выступающему кадыку и остановились у основания. Своеобразный жест, дарящий спокойствие, вместе с тем, двигаясь чётко по заданным линиям шейных артерий. Ритуалов касаний было бессчётное количество, и шея являлась главенствующим проводником между головным мозгом и остальным телом. Если отсечь голову, тело потеряет хозяина и будет безжизненным куском мяса и костей, способной накормить братьев. Голова же, в свою очередь, продолжало являться хранилищем сознания. Возможно, все они не были настоящими владельцами своих материальных тел, лишь отдалённой проекцией предыдущих людей, чья голова воссоединилась с пока не утратившим прежний вид оболочкой души.       Харон поцеловал сзади шейный шов, вкладывая всю нежность и любовь в скромный поцелуй. Он знал, что адепты особенно чувствительны к проявлению близости Проповедника. Любимец Харона неизвестным образом притягивал к себе, словно он излучал определённый свет и источал вкусный запах переспелого яблока. 123-й мягко выдохнул, наклоняя голову вперёд в знак лояльности.       — Не беспокойся, брат мой, Конец ещё не скоро нас посетит. Великий Монолит защитит нас, — прошептал у самого уха Харон, опаляя кожу горячим дыханием. 123-й резко вздохнул, его захлестнули противоречивые чувства. Биение сердца отдавалось в горле, и ему хотелось выстрелить себе в голову, чтобы унять бушующие внутри ощушения. Харон слишком близко, его присутствия слишком много, он занимает собой всё пространство. Поцелуй в висок, в скулу, в бледную щёку. Адепт не видел его, но знал, что тот добродушно улыбается. Проповедник выпустил 123-его из своих объятий. Адепт облегчённо вздохнул, стараясь успокоиться. Ему стоило немалых усилий обернутся к Харону, подходящему к самому краю крыши. Плказалось, что ещё немного и он спрыгнет. Но он просто стоял, будто выжидал чего-то. Монолитовец медленно подошёл к нему со спины, кладя руку на плечо.       — Брат мой, что случилось? — дурное предчувствие охватило младшего адепта, как только он услышал еле уловимый шёпот. Харон бормотал что-то бессвязное, что-то совершенно безумное. Вдруг Проповедник резко повернулся и схватил 123-его за грудки.       — Принеси Монолиту жертву! Возложи на кровавый алтарь тело близкого своего, да будет он убит во имя Великого Монолита! — не своим голосом монотонно проговорил Харон, таким обычно говорили некоторые братья, когда отправлялись на защиту территории вокруг Госпиталя. Харон закатывал глаза и лихорадно дёргал губами, дышал часто и отрывисто, словно вот-вот его схватит приступ. Адепт пытался вырваться, но железная хватка держала строго на месте. В редкие моменты Харону приходили такие озарения во время проповедей. Будто в него вселялось что-то потусторонее, невидимая глазу сила, вещающая через своего верного слугу. В этом весь Харон. Он пропускал через себя переживания всех, кто к нему приходил за советом. Ему возможно это нравилось. А может у него не было выбора. С ним делились, а он делился в ответ.       — Брат, отпусти, прошу, — попытался вразумить 123-ий Харон, и того наконец отпустило. Он отцепился и моментально упал на четвереньки. Он дышал настолько загнанно, что его руки крупно дрожали. Безумство, покорившая до самых отдалённых уголков сознания. Сколько ещё он так продержится, он и сам не знает. Но он точно уверен, что принесённая жертва обязательно спасёт их всех.       — Ты знаешь, что делать, брат мой, — не смотря в глаза, Харон тяжело поднялся, опираясь на собственные колени. Остаётся дело за малым. Только дождаться, потерпеть немного. Их спасение придёт. 123-ий покорно опустил голову, прощаясь с Проповедником.

Его задача ясна.