Bring me through

      Домом Бобби оказывается уютное местечко посреди свалки металлолома, организовать которую и привести в порядок, чтобы соответствовало претенциозности таблички «Р. Сингер: приём и продажа подержанного металла и автозапчастей», никто не удосужился. Уютно не на самой свалке, а в двухэтажном доме, затерявшемся в царстве старых автомобильных остовов и остальных образчиков искореженных или тронутых ржавчиной железяк.       Или было бы уютно, будь здесь не так много пыли. Женщина последний раз заглядывала сюда явно очень давно, если присутствовала вообще, но Макс видела хорошую сторону этого места, не омрачëнную холостяцким невниманием.       А ещё слышала разговоры Винчестеров с этим самым Бобби. Прямо сейчас все трое пытаются понять, какого чёрта чертям нужно от Сэма. Не только тому, что похитил её отца, но и в целом — начиная, кажется, с Сэмова младенчества, если Макс правильно перевела.       Что-то с простой журналистской колонкой обсуждаемое никак не вяжется. И прозвучавшее предложение вызвать отца Винчестеров, будто тот может решить любую проблему — тоже.       — Он все равно не ответит, — с обидой в голосе спорит Сэм. — Он не удосужился приехать даже когда Дин умирал, а тут проблемы вообще чужого человека.       — Если только это не связано с тем, что ищет он сам, — возражает Дин легко, словно и не он умирал когда-то тогда, когда их отцу было наплевать. — Вдруг у нас сейчас в руках зацепка к его делу?       — Ну да, конечно, его охота же важнее всех бед на свете!       — Мальчики, не ссорьтесь, — отрезвляет их Бобби низким, уже стариковским голосом. — Мы не можем отрицать, что Джон — опытный охотник, и его опыт нам нужен.       — У тебя самого опыта хоть отбавляй, — не соглашается Сэм. — Особенно по части демонов.       — Именно поэтому Дин сейчас пойдёт звонить Джону, а ты со мной будешь книги шерстить, — решает Сингер. — Сейчас полнолуние, я со звонками зашиваюсь, мне помощь нужна.       Хотела бы Макс услышать дурацкие звонки паникеров, увидевших что-то эдакое и теперь обрывающих телефон местных редакций, но слышит она разговоры в духе «ФБР, специальный агент Джонсон у аппарата», да и на редактора хоть какой-нибудь жёлтой прессы Сингер не тянет. Винчестеров хоть с натяжкой можно принять за мастеров печатного слова, особенно Сэма…       Но ей больше ничего не остаётся, как попытаться довериться. «Едва знакомым мужчинам, несущим полоумный бред», — ехидно подмечает внутренний голос.       — Макс, — слышится голос Дина с тем нажимом, будто он зовёт её уже несколько минут. Как долго он сидит тут, рядом? — Эй, ты в порядке? — спрашивает он, едва девушка смотрит на него.       — Я не знаю, что мне делать, — шепчет она и чувствует, как глаза наполняются слезами. Только этого ещё не хватало — расплакаться при них, как девчонка какая-то.       — Для начала успокоиться, — произносит Винчестер решительно, будто не замечая покрасневших глаз. — Ты нужна нам здравомыслящая. Может, попить? Или поесть? Ты голодна?       Макс качает головой — ей сейчас и кусок в горло не влезет. Дин смотрит на неё беспомощно, словно это — его предел и он вообще понятия не имеет, как действовать дальше, если она действительно начнёт реветь.       Неловкое молчание длится пару минут, прежде чем Винчестер предпринимает очередную попытку:       — Почему он назвал тебя Мариной?       Вопрос сначала обескураживает и Макс даже хочется пожурить Дина за плохую шутку, но потом вспоминает, что не представлялась ему как следует.       — Это моё имя, — признается она. — Настоящее. Максименко Марина Антоновна. Макс — это прозвище, папе оно не нравится, поэтому он зовёт меня Мариной.       — А тебе не нравится имя Марина, верно?       — Это мамино имя, — произносит Макс как само собой разумеющееся. — Меня назвали в честь мамы.       — Ты, получается, Марина-младшая? — усмехается парень. Макс пожимает плечами. Какая разница, какая она по счету в семейном кругу Марин?       Давать более внятный ответ или развивать тему не приходится: Дину звонят. Видимо, кто-то важный, поскольку он, завидев имя, едва не подпрыгивает и бежит к Сэму с Бобби, чтобы они тоже слышали.       Макс из изломанной старым динамиком телефона речи почти не разбирает слов и поэтому не может понять, о чем они разговаривают. Она даже Винчестеров разобрать не может — настолько устала, что их голоса становятся для неё неразборчивым бормотанием, фоновым шумом, залетевшим в одно ухо, чтобы без длительных ожиданий вылететь в другое.       А ещё она понимает, что ей нужно, нужно попасть домой, в общежитие, чтобы убедиться в правдивости слов Дина. Увидеть пустую комнату и поверить, что папу забрало нечто злое, а не исцелило чудо.       Лучшего момента, чем сейчас, когда все отвлеклись на звонок и жарко спорят о своём с собеседником на том конце метафорического провода, не придумать. Макс не говорит ни слова, не оставляет никакой записки: она просто сначала выбирается из зоны видимости мужчин, потом крадётся к выходу и тихонько просачивается сквозь приоткрытую входную дверь, молясь, чтобы петли или половицы не скрипнули.       Ничего не скрипит, не хлопает, не падает. Макс покидает пыльный дом с его странными обитателями и со всех ног несётся через свалку старого металла к дороге. Пробегает ещё два квартала и только тогда, запыхавшаяся от спринта, останавливается в надежде поймать попутку. Вытянутая к шоссе рука с оттопыренным большим пальцем дрожит, как и сама Макс.       Несколько машин проезжает мимо, даже не притормозив, одной оказывается не по пути, и девушка уже почти готова отправиться домой на своих двоих, когда рядом останавливается яркая, сияющая каким-то ультрафиолетовым оттенком двухместная машинка-коробочка. В приоткрытое окошко выглядывает женщина, удачно разменявшая сорок лет без явных морщин и со свежестью облика, которой позавидуешь даже в двадцать два.       — Куда тебе, милая? — щебечет женщина с жизнерадостной улыбкой.       Макс называет адрес, и оказывается, что женщина как раз туда направлялась. Девушка забирается на пассажирское сидение, нечаянно слишком сильно хлопает дверью и тут же сдавленно извиняется, вполне серьёзно опасаясь, что за такое женщина может передумать.       Оглядывается назад, чтобы проверить, не ищут ли её. Прошло уже достаточно времени, чтобы разговор по телефону закончился: её вот-вот хватятся, если ещё не хватились.       — У тебя неприятности? — легко спрашивает женщина, выруливая на левую полосу.       Макс качает головой.       — Просто тороплюсь, — бормочет она. — Опаздываю.       — Ты приезжая, верно? — не унимается женщина, хотя Макс предпочла бы несколько минут тишины, чтобы сосредоточиться. — Местные так не разговаривают. Студентка?       — Типа того… — рассеянно отзывается Макс, беспокойно глядя по сторонам и не зная, как унять тревогу внутри. — Участвую в экспериментальном лечении. То есть, мой отец участвует.       — Сегодня назначена операция?       — Ч-что? — запинается снова упавшая в свои мысли девушка. Внезапная помощница начинает раздражать своей болтливостью.       — Ты торопишься, тревожишься, суетишься, — тон у женщины лёгкий, будто она не о бедах Макс сейчас говорит, а Санта-Барбару пересказывает. — Беспокоишься за случившееся с отцом.       Макс нервно дёргает плечами: «не знаю». Она едва доверяла такие разговоры Дину и не собирается откровенничать о наболевшем с незнакомкой.       — Ничего, скоро вы встретитесь, — вдруг женщина начинает хихикать, будто остроумно пошутила. — Он уже ждёт тебя.       Макс чувствует, как позвоночник словно льдом сковывает, как просыпается интуиция, требующая остановить машину, выйти прочь и держаться от неожиданной помощницы подальше. До института ещё ехать и ехать, следующую попутку поймать будет наверняка так же трудно, как эту, но обозвать себя параноиком и забить на новый слой тревоги, лишь бы доехать побыстрее, у девушки не получается.       — Я… наверное… — мямлит она, отстегивая ремень безопасности одеревеневшими пальцами.       — Сиди! — рычит каким-то уже совсем другим голосом женщина, и вместе с этим словом неведомая сила, точно ладонь огромного ребёнка, усаживающего на стульчик тряпичную куклу, прижимает Макс к сидению. Девушка дёргается в попытке отлипнуть от спинки, но невидимое давление в грудь как будто усиливается.       — Что происходит? — пыхтит Макс, тщась понять, чем её удерживают. Словно невидимой плитой. Даже дышать становится труднее.       — О, не бойся, я всего лишь ведьма, — сообщает женщина таким тоном, будто о солнечной погоде говорит. — Но я служу тому, кто забрал твоего папочку. Какая удача… — она отвлекается на перестроение с одной полосы на другую в плотном потоке, чтобы потом свернуть на совершенно незнакомую Макс улицу, — …что тебя подобрала я, а не эта стерва Карен Рэтти с Гарфилд-авеню! — её перекошенное злобой на Карен лицо поворачивается в сторону Макс и тут же становится весёлым, даже торжествующим: — Удача для меня, конечно же.       Словно Макс в этой истории — всего лишь курсовой проект в ведьминском училище. Словно Макс вообще верит в ведьм.       — Отпусти меня, — несмотря на страх и творящуюся чертовщину, Макс не шепчет и не умоляет. Она приказывает. Девушка не знает, откуда берутся силы, но все их она вкладывает в два простых слова: — Отпусти. Меня, — и третье: — Сейчас же!       Она не собирается верить во все это. Она не верит Дину про демонов и уж точно не пойдёт на поводу у какой-то чокнутой дамочки на цветной машинке. Макс дёргает руками, потом ещё и ещё, скребет пальцами по обивке сидения, царапает кожзам сидений ногтями, давит всем телом на нечто, удерживающее её здесь. Сначала она выберется. Потом потратит пять минут времени и немного физических сил, чтобы заставить эту женщину раскаяться в своих идиотских шуточках. А потом разберётся, что же случилось с отцом на самом деле.       — Отпусти меня, живо! — не унимается Макс, извиваясь всем телом. Невидимое нечто своим давлением причиняет вполне ощутимую боль, но недостаточную, чтобы девушка отказалась от попыток.       Женщина, глядя на происходящее, вздыхает как-то разочарованно, будто не хотела доводить до чего-то, что сейчас случится. В следующую секунду в лицо Макс летит не то песок, не то порошок, который забивается в глаза и в нос, от чего веки тяжелеют и глаза начинают слипаться, как в конце сессионной недели, когда спишь по три часа и любая поза не стоя (а иногда и стоя) вызывает желание немедленно вырубиться.       Макс снова дёргает рукой в попытке достать до глаз, стереть с ресниц эту тяжесть, только рука по-прежнему недвижима. Пытается проморгаться… выходит медленно и ещё медленнее с каждым движением век. Тьма в голове сгущается, обретает плотность, давит на девушку всей своей бесконечностью, пока поглощает до последней клеточки, и у неё больше нет сил сопротивляться. Она поддаётся этой тяжёлой тьме. Она проиграла.