Bring me through

      Идя вниз, Макс понятия не имеет, что хочет услышать от неё Джон. Как она всё испортила? Наверняка ему уже рассказали сыновья. Что-то о демоне? А что она может рассказать, кроме того, что эта тварь убила её отца?       Но она идёт, потому что Дин попросил. Потому что Джон, наверное, знает, что делает, ведь Бобби сказал, что знает. Потому что демон охотился за Сэмом, и сейчас Винчестеры наверняка хотят, чтобы его охота провалилась. Раз уж Макс испортила всë со своим отцом, то хотя бы помочь Сэму она обязана.       Девушку всё ещё немного колотит от слёз и раздрая в душе, поэтому она пытается отвлечься, рассматривая человека перед собой. Отца Дина. Того, кто воспитал парня, за последние недели ставшего ей... небезразличным? Чем-то постоянным посреди неразберихи её жизни, опорой, кем-то, кому она может позволить доверять.       Вблизи Джон кажется выше и массивнее, чем из окна второго этажа, хотя, возможно, это потому что он не конкурирует со своим же гигантским пикапом, хотя в битве за рост и плечистость он всё-таки проигрывает младшему сыну. Первое, что замечает Макс в облике Джона — жёсткая линия рта, черта огромных упрямцев. Работая в больнице медсестрой, девушка повидала много всякого народа — и добродушных старичков, любящих поболтать о жизни да о внуках, и уставших от рутины взрослых, которые пытались в нравоучения, и ещё наивно-жизнерадостную молодёжь, с которыми удавалось общаться как с приятелями, и спорщиков, и жалобщиков, и болтунов, и тихонь, и любителей протащить в стационар запрещенку, и параноиков, бегущих в приёмное отделение на каждом чихе. С такими, как Джон Винчестер, всегда было сложнее всего договориться, если что-то оказывалось не по их, однако они же причиняли меньше всего неудобств в её работе, как только им объясняли «правила игры».       — Пап, это Макс, — произносит Дин, как будто это не очевидно, хотя, наверное, просто хочет прервать тяжёлую тишину, похожую над затишье перед бурей. Девушка нервно сглатывает и молится, чтобы снова не расплакаться, как только с ней заговорят.       — П-приятно познакомиться, — выдавливает она тихо и протягивает руку. Спохватившись, добавляет: — Сэр.       Однако Джон Винчестер игнорирует её неловкую вежливость, потому что, вдруг изменившись в бесстрастном лице, почти рявкает:       — Вы с ума сошли? — одаривая сыновей таким взглядом, будто они щенка убили. — Она русская?       — Да, я русская, — отвечает Макс уже громче, и её рычащий акцент в сочетании с хриплым от сорванного рыданиями горла звучит сейчас особенно жалко. — С этим что-то не так?       — Ты русская из России, верно? — на неё Джон не кричит, но его фразы звучат отрывисто, будто сдержать злость для него — физическое усилие. — Не из местных диаспор?       — Пап... — Дин, похоже, пытается вступиться, но отец его перебивает грозным:       — Мало того, что вы вляпались в историю с демоном и трупом, мало того, что наследили, так это ещё и иностранцы!       Несколько секунд Макс откровенно тупит от услышанного: да, она иностранка, у неё нет документов, она вообще убила человека месяц назад, но откуда об этом всем знает Джон, который её впервые видит? И только потом, с обречённым вздохом Сэма, с коротким ругательством Бобби до неё доходит, как это выглядит со стороны. Комната в общежитии разгромлена, погибший буквально вспорот, Винчестеры выволокли её, вопящую от истерики, и увезли. Уже достаточно, чтобы обвинить их двоих в этом убийстве и похищении. Только обвинять будет не просто полиция, а посольство, как только туда дойдут эти вести.       «Всегда помни, что в этом виновата ты», — снова звучит папин голос в её голове, горло снова перехватывает. Девушка закусывает губу и отворачивается, смотрит на окно, за стеклом которого уже миновал полдень, а летнее солнце неумолимо движется к вечеру. Слёзы снова застилают глаза, и Макс почти не разбирает, о чём спорят четверо мужчин вокруг неё, обсуждая проблемы, в которые оказались втянуты.       Она всё испортила, она убила своего отца, она не дождалась помощи. Она решила, что знает лучше, и отказывалась просто поверить, хотя поводов верить было уже предостаточно. Она втянула всех в это, она подставила Винчестеров.       Поэтому она решительно вытирает очередные слёзы запястьем и говорит, прерывая пикировку между Сэмом и его отцом на полуслове:       — Они сработали грязно, потому что им помешала я, — её напряжённый, срывающийся голос дрожит и она почти уверена, что говорит как дикарь на ломанном наречии, путая местами слова в предложении, теряя артикли и ужасая своим акцентом, но продолжает, готовая, если надо, на латынь перейти, лишь бы сказать это. — Если хотите, спускайте всех собак тоже на меня.       Спор стихает в самом разгаре и на Макс смотрят так, будто она не иностранка, а инопланетянка — по крайней мере, Дин точно так смотрит. Будто она сейчас прыгнула выше, чем он осмеливался посмотреть. Будто исполнила его давнюю мечту и преодолела самый сильный его страх. Будто заговорила на языке, которого он не понимает, но почему-то отчаянно хочет выучить.       Наступившую тишину прерывает лишь звонок телефона за рабочим столом Бобби, и Сингер, словно опомнившись, с ворчанием уходит отвечать.       Джон прошивает её строгим взглядом, хуже экзаменатора на анатомии, однако Макс смело встречает этот взгляд, жалея лишь, что после прежних долгих рыданий с опухшим от слёз лицом выглядит она, скорее, как побитый щенок, пытающийся тявкать на грабителя. Ей, в общем-то, уже плевать, как она выглядит и что о ней подумают, только ей хочется защитить Дина, который носится с её истерикой и истязает себя из-за того, что она истязает себя, и Сэма, который готов был отдать себя демону, лишь бы тот отпустил её отца. А с такими, как Джон, просто тявкнуть недостаточно — такому нужно показать силу.       — Мне незачем нападать на тебя, девочка, — отзывается Джон, в конце концов, и в его тяжёлом голосе слышится не злость, не снисходительность, а что-то... неожиданно тёплое, — потому что ты уже наказала себя сама. Но ты — гражданская. А вот они, — он небрежно кивает на сыновей, — должны были сработать лучше.       Сэм фыркает и складывает руки на груди, явно сдерживаясь от новой порции возражений в духе «где ты был, когда твоим сыновьям была нужна помощь?»  — потому что Дин бросает на него свирепый взгляд с молчаливым приказом заткнуться. Отец и бровью не ведёт на их немой разговор, хотя Макс уверена, что он заметил.       — Мне нужно знать подробно всё, что тебе известно, — говорит Джон без долгих предисловий. — Даже если что-то кажется незначительным, ты должна рассказать, понятно?       — Она должна сначала поесть, — слышится голос Бобби с другого конца комнаты, где он перекапывает какие-то записи в перерывах между звонками. — Если ты хочешь, чтобы она пережила твой допрос с пристрастием. И вам бы чего на зуб кинуть, мальчики, а то вторые сутки питаетесь святым духом. Успеете ещё своих демонов поймать.       Пальцы Дина смыкаются над локтем Макс, и он молча утаскивает девушку в направлении кухни, не дожидаясь ни разрешения, ни возражения. Сама Макс, кажется, только сейчас вспоминает, что еда как явление существует, а желудок закрепляет это воспоминание неприятным сосущим чувством внутри.       Просторная кухня встречает их уже привычным для дома Бобби хаосом — вроде и убрано, даже чисто, но сушилку с вымытой посудой рядом с мойкой можно бы разобрать, тостер стоит неровно посреди столешницы, загромождая пространство, тут же рядом ютятся склянки с какими-то травами едва ли кулинарного назначения, а у Макс прямо руки чешутся свернуть кухонные полотенца аккуратной стопочкой, переставить солонку с перечницей в другое место и спрятать термос с походным котелком куда-нибудь в шкафчики.       Дин так же молча усаживает девушку за обеденный стол, пока сам ныряет в старенький, с ржавчиной и сколами на эмали, холодильник, облик которого возвращает мыслями на бабушкину дачу, куда бабуля с тётей списали такой же образчик старины, едва купили новый «ноуфрост», немецкий, кажется. Перевезти советский «ЗИЛ» из города в деревню оказалось тем ещё приключением, потому что в папину машину он не влезал и пришлось искать более подходящий транспорт; сначала они попросили соседа из их подъезда, водителя «бычка» с папиного же завода, только сосед отказался, едва узнал, сколько весит холодильник — мол, машина рабочая, с него за повреждения потом спишут, все дела. Потом нашли «газель», но не могли найти грузчиков. Потом грузчиков нашли, но те взяли предоплату и не явились. В итоге тащить по лестнице со второго этажа, затаскивать в «газель» и вытаскивать из неё же на даче пришлось папе и паре местных алкоголиков за бутылку, которые ещё и поцарапали холодильник о перила в подъезде так, что позже Макс пришлось эти перила перекрашивать, а папе — лечить сорванную спину.       Девушка давит очередной судорожный вздох, грозящий обернуться новыми слезами. Ей хочется вернуться в тот день, наполненный суетой, бабушкиными ахами-вздохами, тётиными пирожками в тазике, перебивающими своим ароматом перегар алкоголиков, которым вкусного тоже перепало — за их благородный труд. Макс даже готова снова угробить свои бриджи коричневой краской, лишь бы ощутить то лето, услышать папино кряхтение от попыток пошевелиться вечером и втирать ему резко пахнущий «фастум-гель» в поясницу.       Без лишних слов и вопросов Дин выуживает ветчину, сыр, подумав немного, выцарапывает из лотка снизу какой-то подвядший салат. Находит на кухонном столе нарезной хлеб и критически разглядывает ломтики — не заплесневелый ли. Винчестер старается держаться спокойным, но Макс видит сжатые челюсти, пульсирующую венку на виске, слышит, с какой силой долбит он по холодильнику дверцей.       — Дин, — говорит она, наконец.       Парень и ухом не ведёт, сгружая нехитрый провиант на стол перед ней. Отворачивается к плите, набирает и ставит чайник, берётся за спички. Пытается поджечь одну из них, но правая рука явно, после кувалды-то, болит, отчего пальцы не могут сжать достаточно крепко ни спичку, ни коробок, чтобы попытаться левой рукой. Чертыхаясь сквозь зубы, Дин ломает одну спичку, вторую, в конце концов, роняет сам коробок и разражается бранью.       — Дай я, — Макс проворно наклоняется вниз, поднимая коробок, но Винчестер тут же отнимает спички обратно:       — Я сам.       — Я вижу, как ты сам, — отрезает она, выхватывая злосчастный коробок из его пальцев. Достаёт спичку и поджигает газ с первого раза. — Сиди, я сделаю бутерброды.       Дин вздыхает так, будто хочет закричать и криком этим высказать всё, что накипело, наболело и точит изнутри. Девушка видит, как сжимается в кулак его левая рука, и на автомате отступает на шаг, ноги сами становятся в устойчивую позицию — на случай драки. Она не ждёт, что Дин нападёт на неё, но он выглядит так, что память тела срабатывает сама, на голом инстинкте, минуя разум.       Парень, кажется, улавливает смысл этого мимолётного движения, настороженность Макс, потому что судорожно выдыхает, разжимает кулак точно усилием воли и трёт лицо той же рукой с усталым вздохом. Макс замечает, что глаза у него красные, сухие — как будто он не спал всю ночь и сейчас его, помимо прочего, рубит.       — Я не беспомощный, — ворчит Дин, наконец, но позволяет ей взять нож, доску, тарелки и приняться за готовку. Сам в это время послушно падает на стул рядом, откидывает голову на спинку, прикрывает воспалённые глаза.       — Ты будешь беспомощным до конца жизни, если сейчас не дашь руке покоя, — возражает девушка, пока управляется с едой, и эта рутина — разложить на тарелки хлеб, смазать его маслом, нарезать ветчину, обрезать совсем завядшие части салата — неожиданно успокаивает, переключает внимание с агонии внутри на простые, выполнимые задачи. — Вывих не заживёт до конца и будет повторяться. Сустав будет постоянно ныть на погоду или воспалится до состояния… состояния… — она спотыкается, на зная, как правильно это звучит на английском, поэтому в конце концов находится с латынью: — arthrosis, — Дин не выглядит убеждённым и это лишь подстёгивает Макс продолжать. — Или ты просто больше никогда не сможешь нормально сжать пальцы — ты этого добиваешься? Если хочешь научиться полноценно работать левой рукой, не обязательно для этого калечить правую.       — Говоришь, как будто ты врач, — фыркает Винчестер.       — Как будто я медсестра, — поправляет она.       — Что?! — Дин аж выпрямляется на своём стуле, таращась на неё во все глаза.       — Я медсестра, — терпеливо повторяет Макс, чувствуя, как теплеет лицо от румянца, и сама не понимает, чего смущается. — Была. В России. Здесь... — она неопределённо пожимает плечами. Объяснять про язык, экзамены и стоимость лицензии не хочется, да и Дин, наверное, сам в курсе, сколько всего требуют от медиков в его стране. А она даже базовые термины по-английски не знает, куда ей в местную медицину?       — Ты поэтому так хорошо знаешь латынь? — удивляется Винчестер, будто это не очевидно. Хотя Макс действительно знает латынь больше и лучше, чем это необходимо обычной медсестре, но лишь потому что она не планировала останавливаться на сестринском направлении. Да и язык ей понравился. — Боже... — выдыхает он со смешком.       — Только не говори, будто действительно считал меня ведьмой, — теперь наступает её очередь фыркнуть и покачать головой.       — Прости, — бормочет Дин. — Профдеформация. Иногда я забываю... что окружающие могут быть обычными людьми. Медиками, учёными... — он сглатывает и произносит последнее слово так, будто оно его обжигает: — ...юристами.       — Вы с братом ведь не журналисты, верно?       — Мы охотники, девочка, — слышится голос Джона в дверях, Макс вздрагивает от того, как бесшумно тот подкрался, и бросает взгляд на Дина, всю усталость которого при виде отца будто ластиком стёрли. — Все трое... вернее, четверо. И не только мы. Находим и уничтожаем тварей вроде того демона.       Девушка растерянно смотрит на Дина, сама не понимая, что ждёт от него — подтверждения или оправданий, что он не такой, что он просто ведёт блог и не связан с... более продвинутым уровнем, которым занимается его отец. Но парень лишь отворачивается, будто привлечённый звуком закипевшего чайника, и нервно облизывает губы, выдавая, что на чайник ему, в общем-то, плевать.       — З-зачем? — спрашивает Макс тихо.       — Потому что одна из тварей убила мою жену в детской моего сына, — отзывается Джон ровным, почти будничным голосом, который совершенно не вяжется со смыслом его слов. — А потом я узнал, что таких много, гораздо больше, чем людей, которые знают, как их убивать.       Макс смотрит на него и видит в этом жёстком, упрямом человеке своё отражение, ту же боль в глубине зелени глаз, покрытую пылью лет, но всё равно жгущую изнутри и этим огнём дающую силы продолжать. Девушка отводит взгляд, не в силах долго смотреть на то, во что превращаются люди, когда теряют самое дорогое. На то, во что она тоже может превратиться.       Закипевший чайник на плите надрывно свистит на одной и той же ноте, и первым не выдерживает Дин: встаёт, небрежно дёргает вентиль, выключая газ, тянется левой рукой за кружками в буфете. Он молчит, потому что сказать на это признание нечего, потому что отец вскрыл гнойник их семейной правды жёстко, без обезболивающего, без подготовки — просто пришёл и обнажил истину такой, какая она есть.       — Эта информация не для всех, как понимаешь, — столь же ровным тоном продолжает Джон, смотрит на сына: — Не рассиживайтесь тут, — и бесшумно уходит.       Дин пытается открыть банку с кофе без помощи правой руки и чуть не рассыпает содержимое — в последний момент ловит той же правой рукой опасно накренившуюся банку и снова ругается не то от боли, не то от собственной неполноценности. Макс терпеливо ждёт, пока он насыплет в кружки всё необходимое, и берёт часть с чайником на себя.       — Предпоследняя девчонка, которой я, влюбившись, рассказал правду, сразу же порвала со мной и попросила держаться подальше, — глухо говорит Винчестер, облокачиваясь о кухонный стол рядом с Макс и складывая руки на груди. На неё он не смотрит, разглядывая носки своих ботинок.       — А последняя? — вырывается у Макс, хотя ответ она прекрасно знает.       — Залепила мне пощёчину, назвала сумасшедшим и сказала, что не верит в демонов, — горько усмехается парень. — Хотел бы я убедить её раньше, чем...       Макс не даёт ему договорить. Она отставляет чайник, небрежно отодвигает в сторону одну из кружек — ту, что стоит слишком близко к краю стола, — и тянется к Дину прямо посреди его слов. Как тогда, в общежитии, похмельным утром, когда она поняла, что может доверить ему свой первый раз. Как тогда, в её комнате, когда они с братом вытащили её и Стейси из лап маньяка, и она осознала, что всё ещё жива. Она тянется, возможно, как мотылёк, который обречён сгореть в огне боли — её, его, его отца, — но сейчас её это не останавливает. Сейчас она становится на носочки и губами касается губ Дина в поцелуе.       Вздох Дина, когда он отвечает на этот поцелуй, походит на стон, на сбитое рыдание. Одна его рука стискивает её талию, прижимая ближе, пока вторая зарывается в ещё влажные после душа волосы. Он припадает к её губам, как жаждущий к последней воде на земле, и целует долго, жёстко, отчаянно, пока хватает дыхания.       — Я не уйду, — почти шепчет Макс, едва они отрываются друг от друга. — Я... возможно, мне понадобится время, чтобы принять всё это. Возможно, много времени. Но сейчас я — здесь. Я верю. Я понимаю... понимаю всë.       Дин падает в её объятия, утыкается лицом в плечо, несмотря на разницу в росте и просто выдыхает:       — Спасибо, — тоном человека, которого только что вернули с того света.