Bring me through

      Макс кажется, что она рыдает целую вечность. Она потеряла счёт времени, да ей и не хочется считать, ей хочется, чтобы это всё оказалось неправдой. Страшным сном. Самым ужасающим кошмаром, какой способно придумать воспалённое сознание.       Только кошмар случился наяву. Об этом напоминает боль в груди, не дающая вздохнуть, саднящий порез на шее, руки, всё ещё в красных разводах и с запёкшейся кровью под ногтями. Она не мыла руки, ей просто вытерли их и лицо мокрым полотенцем, чтобы «хоть так». Она даже лежит сейчас в той же одежде, наплевав на всё. Ей не до аккуратности.       Она просто хочет, чтобы папа был жив. Неужели она многого просит?       Макс закрывает глаза, и её разум снова обжигают воспоминания, вспыхивающие под веками: широкий зев раны, кровь, много крови вокруг, одежда в крови, лужа крови на полу, нож в руке демона и движение лезвия в мягкое, податливое тело, кровь, кровь, кровь, кровь...       «Марина, запомни этот момент.»       Металлический привкус во рту от запаха крови. Кровь на её руках: тёплая, липкая, густая. Кожа до сих пор помнит это скользкое месиво, ускользающую из-под её пальцев жизнь. Последнее движение папиной руки.       «Всегда помни, что в этом виновата ты.»       Она сбежала от Винчестеров. Она мешалась под ногами, пока они делали свою работу и просили от неё лишь веры в происходящее. Она не смогла ударить.       Она убила своего отца. По своей глупости.       Очередной спазм рыданий сжимает горло и Макс воет в подушку, сжимает разбитые неправильными ударами руки в кулаки до боли, до царапин от ногтей на ладонях. Ей нужна эта боль, она заслужила её всю. Проще было бы потерять сознание, как тогда в машине, когда её разум не выдержал и отключился, дав несколько минут спасительного беспамятства, но после того, что сделала, она не заслуживает и этого.       Макс вздрагивает, когда чувствует между лопаток чью-то большую тёплую руку. Сквозь слёзы видит Дина, который смотрит на неё с чем-то невыносимо человечным во взгляде, а потом протягивает ей стакан с какой-то жидкостью.       — Выпей, — просто говорит он.       — Не хочу.       — Пей! — настаивает Дин терпеливо, присаживаясь к ней на край кровати. — Это не бухло, это успокоительное. Сэм всучил мне эту дрянь и сказал, что оно поможет, так что пей, иначе следующим с этим проклятым стаканом придёт к тебе он.       Макс приподнимается, давясь всхлипами и шмыгая носом, касается предложенного лекарства дрожащими, точно деревянными пальцами. Пытается отпить хоть глоток, но дыхание перехватывает от долгих рыданий, она вздрагивает и чуть не роняет стакан.       — Тише, тише, — бормочет Дин, поддерживая стакан под дно, и Макс замечает, что лучезапястный сустав его правой руки зафиксирован ортезом. Второй рукой он придерживает её сгорбленную спину, словно без этого жеста она развалится на куски. Она и разваливается. — Не торопись.       Макс снова вцепляется в стакан, подносит к губам, словно ребёнок, который впервые учится пить. Руки дрожат, и поэтому стекло бряцает о зубы, но девушке удаётся сделать маленький глоток. И ещё один. И ещё. На следующем она давится из-за очередного судорожного всхлипа, закашливается, и стакан снова опасно дрожит, так что Дину приходится отодвинуть его, пока другой рукой он стучит ей по спине, чтобы она прокашлялась.       — Давай ещё немного, — просит он. — Чтобы подействовало.       Макс пытается снова — выходит лучше, чем в прошлый раз. Она пьёт маленькими глотками, чтобы снова не подавиться, и уже одно это помогает совладать с дыханием, вырваться из круга рыданий, всхлипов, спёртого дыхания и очередных рыданий. Её всё ещё трясёт, но понемногу отпускает, становится легче — что бы ни было в стакане, оно, кажется, работает.       Она смотрит на Дина, который сидит здесь же, стоически пережидая бурю её слёз с каменным лицом, и лишь глаза выдают похожую бурю внутри. Он тянется за пустым стаканом, по привычке делая это правой рукой, но морщится от боли, едва пытается сжать пальцы.       — Прости, — всхлипывает Макс, заметив это.       Дин смотрит на повреждённую руку, словно впервые видит. Левая рука тянется, чтобы поправить ортез на правой, хотя приспособление сидит правильно и все ремешки плотно затянуты.       — Ерунда, — говорит он глухо, всё-таки забирая стакан, чтобы поставить его на тумбочку рядом. — Всего лишь вывих. Бобби вправил. Через пару дней буду как новенький.       На самом деле через месяц в лучшем случае, а Винчестер наверняка просто бравирует, но Макс сейчас не до медицинских лекций, которые он наверняка и сам прекрасно знает — если не по опыту, то от Бобби.       — За другое прости, — шепчет девушка, чувствуя, как слёзы снова катятся по щекам. — Я... я была... мне следовало...       Дыхание опять перехватывает, горло сковывает спазмом, и Макс удаётся лишь ещë раз разрыдаться, уткнувшись в ладони.       Тёплая рука Дина снова ложится ей на плечи.       — Тебе нужно поспать, — говорит он, не размениваясь ни на объяснения, ни на обвинения, и Макс благодарна ему за это молчание; она бы не вынесла этих слов, как будто его слова превратят её вину в приговор.       Она сейчас точно не сможет заснуть, даже если выпьет ещё успокоительного. Пока не доведёт себя слезами до истощения, и даже тогда сон ей не поможет, потому что тот нож, та рана, та кровь — всё это отныне выжжено в её памяти и будет возвращаться каждый раз, как она закроет глаза.       — Ложись, — говорит Дин, убирая руку. — Ложись, — повторяет он более строго, как только Макс мотает головой. — Марина...       — Не смей называть меня Мариной! — почти взвизгивает она, едва имя касается её слуха, и Дин аж отшатывается от её крика. — Никогда, слышишь! Забудь, что знаешь это имя!       «Запомни этот момент, Марина...» — слова демона снова возвращаются, давят на грудь многотонной плитой вины и клеймят, клеймят, клеймят, сжимаются до простой болезненной связи между тем, что произошло, и тем, кто виноват. Имя становится синонимом, символом, определением её ошибки.       «...всегда помни, что в этом виновата ты.»       Винчестер хмурится и смотрит в её заплаканное лицо долгим взглядом, точно ищет что-то, будто задачу решает и ему не хватает каких-то цифр. Макс под этим взглядом сутулится, неловко обнимает себя руками. Дыхание снова перехватывает спазмом недавних рыданий, и новые слёзы уже вскипают на ресницах.       — Я... понял, — произносит он, наконец. — Только Макс, верно? — девушка кивает, и он, чуть расслабившись, кривит губы в подобии улыбки: — В следующий раз ори на меня на английском, пожалуйста. А сейчас ложись, — и мягко толкает её в плечо по направлению к подушке.       У Макс больше нет сил сопротивляться: она падает обратно на матрас, подтягивает колени к груди и обхватывает их руками, вцепляется в ткань своих джинсов пальцами, будто в последнюю опору на свете, сжимается в комочек. Очередное цунами слёз уже течёт по щекам, стекая на подушку — пока безмолвное, но девушка уже знает, что ненадолго.       Дин ничего не говорит, просто сидит рядом, погружённый в свои мысли: брови нахмурены, губы сжаты в тонкую линию, смотрит куда-то в одну точку. Заметив взгляд Макс на себе, он будто в трансе тянет руку к ней, пальцы скользят сначала по плечу, потом перемещаются выше, проводят по скуле, убирая с лица растрепавшуюся сырую прядь, отводят её в сторону и проводят по волосам. Это движение и следующее, тоже на её волосах, мягкое, нежное, несмотря на грубую, покрытую мозолями ладонь, на неуклюжие из-за ортеза движения. Это простое касание заземляет, успокаивает лучше любых слов, и Макс уже не может держать глаза открытыми. Сознание медленно уплывает во тьму усталости, оставляя ужасы произошедшего по эту сторону дня, даёт, наконец, отпустить случившееся на несколько часов, чтобы осколки души срослись обратно — не как прежде, но во что-то уродливо-целое, с наспех залатанными ранами, что переживёт очередной день. Если очень повезёт — ещё два или три, хоть и будет кровоточить при любом неосторожном движении.       Уже почти провалившись в болезненный сон, Макс чувствует, как матрас пружинит, избавляясь от веса Дина, и ей чудится его бормотание:       — I should have given Le Grange a chance to swap me for your dad's heal. None of this would've happened.       Просыпается Макс с гудящей головой, как тогда, после пьянки с Дином, и заложенным носом. И пустотой внутри. Не той безмятежностью, какую дарит покой, а как будто внутри всё вырвали, вырезали и вычистили, оставив лишь оболочку.       Девушка лежит на кровати несколько минут, бездумно пялясь в потолок, оклеенный обоями вместо штукатурки. Ей не хочется шевелиться, ведь как только она начнёт двигаться, раны в душе снова начнут кровоточить, и она хочет оттянуть этот момент... ещё немного. Только с забитым носом особо не полежишь, и приходится вставать хотя бы чтобы высморкаться.       На тумбочке её встречают два стакана и таблетки. Макс берёт блистер, проводит пальцем по пластиковым полусферам, переворачивает и ищет на фольге название — тайленол. Paracetamolum. Один из стаканов прижимает к столу клочок бумаги с буквами.       «Ещё одна Сэмова дрянь. Выпей. Второй — вода для таблеток», — гласит записка неровным почерком Дина.       На стуле рядом с тумбочкой — одежда, какие-то джинсы и футболка размера Макс, но точно не из её гардероба. И свёрнутое полотенце. А на полу — кеды.       Макс закрывает глаза и прижимает ладони к губам, глубоко дышит, пытаясь успокоиться, пока её снова не разобрало до истерики, как накануне. Слёзы вскипают на ресницах, но она душит рыдания, запрещает себе плакать сейчас. Она успеет поплакать потом.       Хватает с тумбочки стакан с запиской и спешно, почти захлёбываясь, глотает его содержимое. Неизвестно, что за успокоительное там, может, вообще снотворное, но хуже точно не будет. Лучше пусть её клонит в сон, чем она будет целый день рыдать от каждой мысли о... о...       Макс спешно обрывает эту мысль, запрещая себе думать о вчерашнем.       Тайленол девушка не пьёт, оставляя себе мигрень вместо наказания, и раскаивается в своём решении уже через несколько шагов по комнате, когда боль из тупого чувства на фоне становится острыми пальцами, впивающимися в мозг. Но за таблетками не возвращается, лишь подхватывает одежду с полотенцем и выскальзывает с этой охапкой в коридор.       Долго искать душ не приходится — дверь в ванную с полустёртым купающимся карапузом на табличке находится почти напротив комнаты. Табличка кажется артефактом из прошлого, когда ещё было забавным и даже модным прилеплять нечто подобное на двери: не чтобы не заблудиться, а просто для вычурности. Дома у бабушки до сих пор похожие таблички на дверях в ванную и туалет, только барельефные. Сама Макс гордо прикрутила надпись «операционная» на дверь уличного туалета на даче ещё пока училась, разжившись этой старой, списанной под замену табличкой у рабочих во время ремонта больницы, который начался почти сразу после окончания сестринской практики.       Макс скидывает грязную одежду, настраивает воду и залезает под тёплые струи воды. Моет руки до локтя, не глядя на них, просто выполняя механические движения. Подставляет воде лицо, с наслаждением ощущает, как вода течёт по волосам, и даже головная боль как будто становится меньше.       Но не воспоминания.       Едва девушка расслабляется, как снова слышит голос папы в голове.       «Запомни этот момент, Марина.»       Макс крутит вентиль, добавляя горячей воды, будто хочет вытравить это воспоминание если не изнутри, то хотя бы снаружи, выжечь с кожи.       Нож в руке отца. Она сама отдала Дину тот чёртов нож и демон взял этот нож из-за неё.       Макс прибавляет ещё горячей воды. Теперь под душем стоять некомфортно, но девушка терпит, снова и снова проходясь по рукам мылом.       Если бы не тот нож, они бы успели дочитать заклинание. Если бы она не мешалась под ногами, они бы успели дочитать заклинание.       Макс снова крутит горячую воду, и теперь стоять физически больно, а руки она не отмывает — раздирает ногтями, оставляя длинные красные полосы на коже.       Если бы она не сбежала, они бы придумали способ получше. Если бы она послушала, ничего этого бы не случилось. Если бы она поверила, ничего этого бы не случилось...       Горячая вода выкручена до отказа, и это уже почти кипяток, но Макс стоит, опираясь двумя руками о кафель на стене, продолжает стоять, продолжает истязать себя, как если бы это могло что-то исправить. Кожа на руках, на груди и особенно на спине уже не просто красная — она алая, она болит и скоро на ней пойдут волдыри ожогов, но девушка стоит, сцепив зубы, и принимает эту боль.       Макс просто наказывает себя способом, который может позволить. Как будто её боль сейчас сможет искупить мучения, в которых умирал папа. Как будто кипяток снаружи может смыть глухое, давящее жжение внутри, в груди, где сердце истекает кровью от горя и вины.       Горячая вода сменяется ледяной настолько резко, что от неожиданности Макс подпрыгивает, поскальзывается и со вскриком падает на задницу, больно ударившись копчиком. Прижимается чувствительной, словно оголённый нерв, кожей к холодному чугуну ванной, закрывает глаза и позволяет слезам обжечь щёки.       Её сломленное уединение прерывает стук в дверь.       — Эй, ты там в порядке? — слышится голос Сэма.       — Да, — хрипло каркает Макс в ответ. — Шампунь уронила, — врёт она.       Подбирает осколки себя, наскоро склеивает, чтобы пережить ещё один день, хотя понятия не имеет, для чего ей это. Натягивает чужую одежду, оставляя свою, грязную и запятнанную, там же, на полу. У неё нет сил касаться её сейчас, и девушка обещает себе убрать за собой позже. Может, никогда.       Выйдя за дверь, она сталкивается с всё тем же Сэмом, насупленной тенью сгорбившимся у стены. Даже при этом Макс приходится задрать голову, чтобы заметить облегчение в глазах этого великана.       — Меня не нужно караулить, — ворчит она.       — Я мимо проходил, — врёт Сэм. Или не врёт. Макс, в общем-то, плевать, она идёт по коридору обратно, в ту комнату, где ночевала — единственное знакомое место в этом доме, пространство, которое хоть как-то может назвать своим.       — Мар... Макс, — рука Сэма взлетает, касается её плеча. Девушка вздрагивает, и Винчестер тут же отпускает её, в один шаг обгоняет её, чтобы встать лицом к лицу. Пялится на красные полосы царапин на её руках. — Я просто хотел сказать... я понимаю тебя. Полгода назад случилось кое-что... — он запинается, подбирая слова, — за что я тоже чувствую себя виноватым. Обращайся, если тебе нужен будет кто-то. Собеседник.       — Собеседник, — повторяет Макс, словно пробуя это слово на вкус. — Я не хочу об этом говорить, — отрезает она, но голос дрожит, и протест выходит слабым.       — Иногда такое... переполняет, — настаивает Винчестер. — Просто... ты всегда можешь прийти ко мне, если станет тяжело нести случившееся самой.       И, не дожидаясь её ответа, уходит, всё ещё горбя широкие плечи. Макс смотрит ему вслед несколько секунд, пока не идёт в другую сторону — туда, где она может спрятаться от подобных жалостливых взглядов и предложений помочь. Туда, где она сможет стать себе судьёй, присяжным и обвиняемым, и где никто не попытается ей доказать обратное.       Но слабину Макс всё-таки даёт — набрасывается на таблетки от головной боли, едва переступив порог комнаты.       Звук с улицы привлекает её внимание: в чём-то даже ритмичный металлический стук, звон металла о металл. Девушке, на самом деле, плевать на источник звука, однако звук резонирует с её головной болью, и приходится подойти к окну хотя бы ради того, чтобы его закрыть, отрезав себя от внешнего мира ещё сильнее.       За окном оказывается Дин: в одной футболке, вспотевший на солнце и от работы, с кувалдой в руках он, несмотря на недавний вывих, с остервенением лупит по какому-то бесформенному куску металла, будто пытаясь уничтожить его, выбить этими ударами свои эмоции. В каждом его резком, отрывистом движении — ярость, в каждом подъёме кувалды обратно — разочарование в себе. Удар, удар и удар. Через боль от травмы, через сковывающий движения ортез, через необходимость дать покой хотя бы пострадавшей руке.       Словно почувствовав её взгляд, Винчестер останавливается, оборачивается, ищет глазами её окно на втором этаже. С минуту они стоят так — безмолвные свидетели боли друг друга. И Макс не знает, хочет ли она сейчас сломаться сама или пойти и помочь не сломаться ему.       Их прерывает громоздкий чёрный пикап, заворачивающий на подъездную дорожку с шуршанием шин по гравию и почти цивилизованным урчанием мотора, в отличие от первобытного рёва «Импалы». Дин меняется в лице: боль уходит, на место неё приходит какая-то почти военная сосредоточенность, он даже плечи и спину расправляет, как солдат при виде офицера. Винчестер бросает кувалду там же, где стоял, и идёт к остановившемуся пикапу.       Водительская дверь открывается, и оттуда с высокой подножки спрыгивает мужчина лет пятидесяти, с военной выправкой, одетый так же, как обычно одеты Дин и Сэм — джинсы, армейские ботинки, футболка и рубашка под курткой. Они с Дином одного роста, а приглядевшись, Макс замечает, что на лицо тоже похожи, и понимает — это отец Винчестеров. Джон. Тот охотник с опытом, который мог бы им всем помочь... если бы Макс дождалась его приезда, не сбежала и всё не испортила.       Разозлившись на свою вчерашнюю самодеятельность, девушка захлопывает окно слишком громко, отсекая от себя картину того, как Джон кивает на травмированную руку сына и что-то отрывисто ему говорит. Макс отворачивается, сползает по стене на пол, сжимается в комок, в новый узел боли, тяжело дыша и чувствуя, как горло сдавливает спазм.       Её отец мог бы сейчас быть жив. Прикованным к постели, да, но он не умер бы в мучениях.       «Всегда помни, что в этом виновата ты.»       С такими ранами шансов спасти его не было, ни единого, даже у нормальных врачей, а не какой-то процедурной медсестры с подручными инструментами, но... она бросила папу. Она бросила его тело, оставила, ушла, не позаботилась хотя бы после смерти. Он не заслужил, чтобы его нашли как растерзанный кусок мяса на полу пустой комнаты.       «Марина, запомни этот момент.»       Макс зажимает рот ладонью, чтобы задушить рвущийся изнутри крик, впивается зубами в кожу, почти прокусывает в тщетной попытке обуздать боль в душе через физическую, иначе она опять сломается, опять будет рыдать в пустоту, рассыпаясь на части.       Где-то посреди этого океана вины и агонии дверь в комнату открывается, являя на пороге Дина.       — Макс, — произносит он быстро, будто депешу принёс, но, заметив состояние девушки, меняется в лице. Входит в комнату, закрыв дверь, осторожно подходит, словно к раненному зверю, садится на корточки возле неё. — Макс... ты... — его рука в ортезе взлетает по направлению к ней, однако замирает, как и обрывается невысказанный вопрос «ты в порядке?», потому что даже слепому видно, что ни черта не в порядке. — Принести тебе воды? Может, ещё успокоительного?       Девушка отрицательно мотает головой, не в силах произнести хоть слово.       — Макс, там мой отец, — неуверенно, будто перед ним бомба, готовая в любой момент рвануть, произносит Винчестер, — он хочет с тобой поговорить. О том, что случилось. Ты сможешь...?       Макс закрывает глаза, рвано вздыхает, чувствуя, как дыхание перехватывает от слёз. Вздыхает ещё раз и ещё, и снова, силясь взять себя в руки, наконец-то убирает ладонь от лица и снова дышит. Пробует открыть глаза, неловко утирает слёзы запястьем.       — Хорошо, — хрипло выдавливает она и позволяет Винчестеру помочь подняться с пола.