Личное мнение.

Одиннадцатого января мы должны были выходить в школу. Мать несколько раз постучала по деревянной двери, запертой на шпингалет. Дверь эта разделяла мою комнату и зал, где в гордом одиночестве спал отец. Порой к нему под покровом ночи заваливалась мать, но об этих моментах я предпочту умалчивать. Стук в дверь служил для меня будильником, который хоть и не срабатывал временами, но как-никак помогал понять, что пора разлеплять глазища. Я сел на краю кровати и уперся локтями в колени, ладонями растирая опухшее ебло. Желание возвращаться в школу волшебным образом пропало. Посидел так минуту, две. Смирился. Встал, в глазах потемнело. Я поежился: по утрам было холоднее всего. Добрался до выключателя, врубил свет. Одиноко болтающаяся под потолком лампочка налилась гадким желтым, и после щелчка этот желтый сразу же упал на все предметы в комнате. Шкаф с вещами стоял у матери, но вся одежда, которая мне нужна, умещалась в небольшой прикроватной тумбе со сколотыми углами. Я оценил состояние всех лежащих там тряпок, отобрав наименее убитые. Натянул этот хлам на себя, отворил дверь, на прощание тыкнув по выключателю. Лампочка снова покачнулась. Наверное, мечтает об абажуре. Так я направился в ванную, мимо кряхтящего бати, сигнализировавшего мне быть тише. Теплая вода заставила меня простоять у раковины минут пять — упереться головой о треснутую стену за умывальником, закрыть глаза и чувствовать, как горячая жидкость из крана заботливо греет мои запястья. Сначала я слышал, как мать гремит чем-то на кухне, потом только шум воды, а еще через минуту я не слышал уже ничего. Наверное, я спал стоя. Закончив ванные процедуры, я уставился в зеркало и взъерошил волосы. Выглядел я хуево. Все на своих местах. Захватил сумку, нацепил шапку и батину кожанку, пошел к выходу. Вряд ли дома было что-то съедобное, поэтому я решил пожрать уже в школе. Дорога в школу точно такая же, как и обычно: все части тела замерзли в одинаковой степени, ботинки насквозь мокрые уже через две минуты ходьбы, а идти и так сложно, потому что снежная толща затягивает в себя все, что оказывается на ее поверхности, как болото. Думал, ебанусь в одной куртке каждый день ходить. Нет — оказалось, это с непривычки так. Я выдыхал белые клубы пара и шел по механической памяти почти в полной темноте. Так продолжалось семнадцать минут, — подсказали найденные однажды в пыли у дороги наручные часы с синим циферблатом и сверкающим чешуйчатым ремешком. Может, и правда серебро. Силуэт этого здания я навряд ли с чем-либо спутаю. Жалкая коробка, окруженная медленно плывущими тенями разного размера — это не менее жалкие дети бредут на занятия. Две таких тени не подчинялись общему потоку движения — они стояли почти у самого входа — одна потолще, другая поуже. Я что-то крикнул, чтобы обратить внимание Бяши и Семена на себя. Уж не ожидал я тогда, что Бяша выйдет в школу первым днем, да еще и прямиком с больничного. — Здорово, — каждый из них повторил за мной, одновременно со словами пожимая мою руку. — Доставай. Когда я вот так говорю Бяше «доставай», я обычно направляю взгляд вниз, на его карманы, и коротко киваю головой. Это значит, что Бяша должен нащупать у себя в куртке зажигалку и передать ее мне; Семен в такие моменты явно чувствовал себя лишним. Это видно было, когда он сначала вопросительно вытаращивал глаза, пытаясь понять, что от него хотят и от него ли вообще, а потом, потупив взгляд, понимал, что он много чего не знает о фундаментальных укладах в нашей компании. Не знает, кто такой Бяша, и меня он не знает совсем, но почему-то зовёт другом и меня, и его. Металлическая зажигалка легла мне на ладонь. Я достал из упаковки три сигареты, затем поместил одну между зубов и подставил пламя к самому кончику. Завидев оранжевый огонек, я протянул инструмент его хозяину; тот среагировал сразу, убирая зажигалку в карман. Потом прикурил еще одну, ее отдал Бяше, то же самое сделал с оставшейся, которая ушла Семену. С Бяшей мы могли курить одну на двоих, но когда пребывали в компании Семена, мысль об этом казалась глупой, потому приходилось доставать каждому отдельную. Бяша опасливо смотрел куда-то в темноту, Семен уставился прямо на меня, ожидая, пока я чего-нибудь скажу. А я думал. Почему Семен вообще начал ошиваться с нами? Нам обоим он казался крайне странным типом. Он не был достоин уважения, но и презрения, вроде, тоже — однако же, он скорее казался противным. Речь даже не о внешности — о ней, я думаю, и заикаться не стоит, — я о том, что он, распиздяй, о серьезных вещах никогда и не думал, неверное. О вере, о чести, о правде, о принципах. Бяша вот думал. И я думаю, иногда даже за обоих. А этому похуй: дай только кулаки об кого-нибудь почесать. Порой смотрю я на Бяшу, когда Семен херню какую-нибудь заливает, норовя вновь отпиздить кого попало — у того еблет перекошенный, сразу видно, не нравится ему Семино поведение. Такой огромный, а тупой, как полено. Мы молча приняли решение, что будем ждать ближайшего проеба Семена, чтобы наконец с ним распрощаться. Причина завязалась, осталось дождаться повода. Я кинул сигарету, от которой остался один фильтр, на снег и придавил носком ботинка. Бяша пошел ко входу школы, за ним двинулся я, Семен снова стал последним. Очень уж я не люблю пустые разговоры. Люди, которые пиздят много и не по делу, сильно раздражают. Зачем спрашивать друг друга, как прошли каникулы, если с Бяшей мы были на связи, а как поживал Семен никого не ебет? Зачем обсуждать свои планы, если мы и так прекрасно знаем, что будет дальше? Вот мы и молчим. Мы прошли в раздевалку. Народу прибыло немного, о чем свидетельствовало количество верхней одежды, висящей на крючках, вбитых в доску на стене. Уже заталкивая шапку в рукав куртки, я развернулся и увидел Семена, который с горем пополам стягивал с себя древнюю дубленку. Жалко его не было. Бяше, кажется, тоже. Я устало выдохнул, кинул короткое «догоняйте» и удалился в сторону кабинета. Чтобы дойти до класса, нужно сначала пробраться через коридор — по утрам он пустует, тонет в жужжании тусклых длинных ламп, но днем — расцветает. Там можно обнаружить Катю, которая всегда приходит в школу раньше всех; рядом с ней иногда топчется Полина, слушая очередные новости в мире сплетен от подруги; там, бывает, можно наткнуться на какой-нибудь движ вроде драки между второклашками — иногда на них даже ставки делают. В то же время коридор — это путь самопознания — столько нового можно о себе услышать — на то каких-то 20 метров! Девчонки, забившись в уголке, тыкают пальчиками в прохожих и перешептываются между собой, младшеклассники громко кричат что-то нелестное вслед, в общем, школьный коридор — это такое место, где каждый знает о тебе больше, чем ты сам, и постоянно чего-нибудь случается. Я учился в этой школе не один год, потому уже привык. Вошел в класс, который оказался почти пустым, повесил кофту на спинку стула, дважды стукнул по ней пальцем, чтобы не забыть забрать. Оценил степень мятости рубашки. Она действительно выглядела так, будто ее достали из залупы. Выход один — забить хуй. И я забил. Я ерзал на своем месте, пока не начался урок. То самое чувство сново подступило, щекотало где-то внутри. Я ждал чего-то нового. Это интуиция, наверное, потому что логически обосновать тогдашние свои ощущения я не могу даже сейчас. Прозвенел звонок. Я уселся вполоборота за своей партой — вторая парта третьего ряда. Лидия Павловна раздраженно посмотрела на вход в класс, а еще через секунду в дверях появился он. «Че за дохлик?» — подумал я, и, нахмурив брови, переглянулся с Бяшей. Тот тоже выглядел озадаченным. — Я… новенький, — произнес, непосредственно, новенький. — Мне вот сказали к вам подойти. Учительница неопределенно хмыкнула и полистала страницы журнала. — А фамилия-то как? — П-п-петров… — Громче говори! Чего мямлишь? — Петров! — Хм… Нет такого. «Реально дохлик…» Пока класс наслаждался комичностью ситуации, а Лидия Павловна поливала свою работу гневными изречениями, я вцепился взглядом в пришедшего чахлика. Вроде среднестатистический очкарик, а вроде и нет. Одежда отглажена, рюкзак надет за обе лямки — воспитанием явно занимается мать. Ростом невысокий, телосложение трудно было разглядеть под несколькими слоями одежды, но со стороны он выглядел… вялым. Волосы какие-то белые, что ли. Не блондин даже — правда, белые, как снег. Попытался вспомнить, что говорила биологичка про мутацию, при которой у людей отсутствует пигмент, из-за чего они рождаются белыми совсем и везде. Я задумчиво почесал затылок. «Как их там, кажется, альбатросы?» Альбиносы. Сейчас я уже запомнил: альбиносы. Когда я отвлекся от разглядывания прибывшего к нам Петрова, преподавательница уже покидала класс. Видимо, возникла надобность сверить какую-то важную хуету, но кого это волнует, когда самое интересное остается внутри класса и начинается через три, два, один… — Доску вытри! Ну кто бы сомневался? Семен посчитал нужным дать о себе знать, как только захлопнулась дверь в кабинет. — Эй, очкарик! Ты че, не только слепой, но еще и глухой? — уморительно. Очень смешно, запредельно оригинально, в какой-то степени поэтично. Конечно, может показаться, что это даже не забавно, но если вы так думаете, то, я уверен, не слышали, какую хуйню Семен извергает из своего огромного грязного рта ежедневно. Класс — публика отменная: пошутили — надо смеяться. Я слушал волну шепота и смешков, проходящую по рядам, и наблюдал за поведением Петрова. Он словно и не здесь находился вовсе. Мне показалось, будто он настолько разволновался, что совершенно ушел в себя и на ситуацию смотрел со стороны. Одной рукой он вцепился в лямку собственного рюкзака, вторая оставалась неподвижной на уровне учительского стола. Я попытался различить дрожь его ладоней, головы или ног, какая часто возникает, когда ученика, не принесшего тетрадь, вызывают к доске. Я попытался заметить бегающий взгляд, выискивающий хоть каплю поддержки в заполненной людьми классной комнате, когда этот самый ученик готов отдать все за подсказку из толпы: что делать сейчас? Я с ног до головы осмотрел его раз пять, нет, раз десять, и я не заметил ничего, что говорило бы о его волнении. Дохлик молча стоял и пялился в воздух, игнорируя любые сторонние факторы. Тогда это не на шутку меня раззадорило. Мне не удалось уличить жалкого очкарика в трусости, хотя я и выискивал страх в укрытых толстенными линзами глазах куда дольше, чем положено. Тем не менее, я очень сомневался, что он не боялся. Вскоре Семен повторил свой глупый вброс про доску, после чего я немного отвлекся и потупил интерес к новопришедшему. Тот, очевидно, просто желал, чтобы эта клоунада закончилась. Когда Лидия Павловна снова возникла в кабинете, он будто вышел из анабиоза. Семен вел себя, как ребенок. Как очень глупый, капризный, гадкий ребенок. Преподавательница искала место, на которое можно было бы посадить новенького, и Бабурин опять решил повыебываться, не позволив очкарику сесть рядом; тот, очухавшись, предложил альтернативу и сел на последнюю парту моего ряда. Досадно. Сел бы впереди или сбоку — я смог бы посмотреть на него поближе. Тогда я сам себя утешил тем, что на это у меня будет еще куча времени. И оказался прав. Уроки тянулись очень долго. Я чувствовал себя так, будто купил себе новую вещь, а затем положил ее в рюкзак: мне хотелось снова взять ее в руки, покрутить в пальцах и изучить внимательнее. Однако ожидания мои от нового знакомства можно было смело называть непритязательными - чем и кого может зацепить мамкин ботаник? Но вскоре произошел еще один интересный инцидент.