Личное мнение.

Бля, короче. Я не соображу сейчас точно, какой это был урок, точнее, какая по счету перемена за тот день. Мы всей этой веселой компанией выбрались-таки в школьный коридор. Делал я так практически всегда, руководствуясь одной простой истиной: лучший способ избежать возможности оказаться жертвой этого зверинца — слиться с его стенами воедино, а лучше — стать его главой. Я стоял у окна, Бяша топтался по правую руку от меня, а Семен расположился у противоположной стены коридора. Я наблюдал, как постепенно ученики небольшими группами выходят из кабинетов, сбиваясь в стайки на устеленном длинными кусками линолеума полу. Гомон нарастал, и вскоре коридор зазвучал по своей привычной манере в полную силу. Глядя в пол с крайне удрученным выражением лица, наружу наконец-то выполз очкарик. Я заранее кинул короткий взгляд на Семена и понял, что просто так он это не оставит. Тот чуть ли не слюни пускал, глядя на новенького. Я наблюдал пристально за каждым его шагом. Видел в деталях, как он подошел к компании стоящих впереди девчонок, затем получил смачный толчок между лопаток массивным кулаком с перстнем-печаткой на безымянном пальце, сдавленно ойкнул и так удачно полетел в пространство прямо перед собой. Впереди его приветливо встретил сарафан нашей припизднутой одноклассницы Кати. Та только слегка пошатнулась, когда Петров уткнулся носом в ее вымышленную грудь. Я снова окинул Семена заинтересованным взглядом. Выглядит довольным, сученыш. Петров, конечно, извинился. Катя первые секунд пять выглядела ошарашенной, но потом будто вспомнила, кто она такая. Сложила руки справа от личика в излюбленном жесте — лодочкой — и начала исполнять свою обожаемую балладу о том, что ее мамка в два счета обеспечит пешее путешествие к мужскому половому органу для новенького, который в это время изумленно выпучил свои и без того огромные, наверняка благодаря линзам очков, глазища на нее. Я уже говорил о том, что не люблю людей, которые много пиздят. Так вот, Катя была ярчайшим представителем категории подобных. Там было и «извращенец», и «облапал», и чего там только не было, и несчастному очкарику оставалось только растерянно оправдаться: — Я нечаянно! Меня толкнули… Семен подлетел незамедлительно, разбавляя неловкое бормотание новенького своим гоготом. — Толкнули? Че, правда? Бяша переминался с одной ноги на другую, заранее готовясь действовать. Когда Семен повалил очкарика на пол, тот не издал ни звука. Толстяк продолжал провоцировать новенького, упиваясь тем, как тот нервничает, боится ответить. Он нависал над ним, встав спереди и наклонившись, а Петров развалился на линолеуме, запрокинув голову наверх, чтобы видеть чужое лицо. Мне было интересно, как эта картина выглядела от лица Семена, и я на секунду пожалел, что не могу посмотреть на ситуацию его глазами. Я перевел взгляд на очкарика. За толстыми линзами ясно-серые глаза налились слезами. Думал, он расплачется прямо там, позовет на помощь, Семен ему смачно вмажет, может даже несколько раз, потом подбежит Бяша, выкинет что-то совершенно глупое и мы дружно отправимся в класс, оставив новенького озадаченно сидеть на полу в школьном коридоре. Но мои размышления прервало что-то погромче внезапного звука. Это была тишина. Полная, всепоглощающая тишина, в которой я мог слышать биение собственного сердца, не напрягая слух. Я никогда не видел это место в таком состоянии. Семен держался за ухо, ошарашенно смотря в сторону класса. Петров перед ним выглядел больше злым, чем обиженным, и явно ожидал дальнейшего развития событий. Я понял, что просмотрел то, как кто-то впервые ударил Семена. Ударил Семена… новенький. сделал что? Я наблюдал за происходящим исподлобья и только через секунд тридцать заметил, что на лице моем сияет зловещий, отчасти впечатленный оскал. Бяша смотрел на меня широко распахнутыми глазами. Я встряхнул головой и решил, что если я не прогоню бяшин ахуй, то с этим не справится никто. Дернув плечами, я поспешил к Семену, Бяша посеменил за мной. — Стопэ-э-э… — Э, бля.