Личное мнение.

На самом деле, в тот момент не произошло ничего ужасного. Семен выпалил очередную угрозу новенькому, что вполне ожидаемо. Новенький как был, так и остался на грани с тем, чтобы потерять сознание, что вполне ожидаемо. Семен развернулся, оставил бедного Петрова сидеть на полу и ретировался в класс, что вполне… неожиданно, вообще-то. Наверное, это просто не в его стиле, если можно так выразиться. «Вообще-то, не стоит устраивать драки на всеобщем обозрении, особенно в разгар учебного дня посреди школьного коридора,» — скажете вы. Но вообще-то, в случае с Семеном все не так. Семен, вообще-то, тупой. В стиле Семена — отмудохать чахлика на глазах у минимум десятка свидетелей, после чего получить пиздюлей сначала от учителей, потом от бабушки. Это и послужило резоном нашего удивления. С каких пор он начал изменять себе? Со временем мое удивление пропало. Я понял, что Семен не стал трогать новенького в коридоре по конкретной причине, и причина эта была проста и понятна: он хочет его размотать. Уничтожить. Растоптать. Возможно даже убить. И с такими намерениями даже пустоголовый Семен догадался, что школьный коридор — не лучшее место для подобных сцен. Я все никак не мог отойти от произошедшего на перемене. С того момента прошло уже два урока, и я перестал пытаться хоть немного сконцентрироваться на занятиях. Зато я был готов развернуться на стуле спиной к доске, чтобы смотреть на очкастого было удобнее, но слушать крики учительницы в свою сторону мне уже надоело. Ровно я все равно никогда не сидел. Смотрел я на эту белесую макушку и думал, значит. Думал я о степени его отбитости, думал, будет ли он извиняться перед Семеном, думал, как он будет смотреть на нас после того, что произойдет за школой. А я был уверен, что произойдет что-то очень и очень занимательное. Петров сжимал ручку до побеления пальцев, держал ее чересчур близко к кончику и как-то слишком резко переходил с одной строчки на другую. Через время он начал поправлять очки левой рукой чаще обычного и резко втягивать воздух через нос, будто бы избавляясь от насморка. Я сразу понял, что он заметил мой взгляд и начинает нервничать. Улыбнувшись своим же мыслям, я посмотрел на него еще с минуту-другую и наконец отвернулся в сторону своей тетради. Он точно будет просить прощения. На следующей перемене очкарик остался сидеть в классе, а мы по привычке вышли в коридор. Там я и Бяша вернулись на свое законное место у окна, а Семен встал напротив, собираясь сообщить то, что все прекрасно знали и без его сообщений. — Я этого урода… пизда ему, короче, — в голосе Семена смущение мешалось со злостью, и мне хотелось рассмеяться. Он был похож на маленького ребенка, который выпросил у взрослого конфету, а та оказалась ментоловой. Бяша помог диалогу зайти дальше: — За школой собираемся, на? — За школой. Сбежать у него не получится. — Да сбежать-то мы ему не дадим, только ты смотри, Сёма, не умудрись дважды отхватить, — я поддержал разговор, а Бяша поддержал меня своим громким смехом, похожим на блеяние овцы. Семен открыл рот. Почувствовал себя брошенным компанией, которая его никогда не принимала. Ну, что поделать? Потом мы обмолвились про наличие сигарет на ближайшее время и на этом список тем для общего обсуждения иссяк. Выжимать из себя что-то еще я не нашел смысла и отправился обратно в кабинет. Прозвенел предпоследний на тот день звонок. В течение последнего урока я думал, как вести себя с новеньким. Он, вроде как, заслужил того, чтобы его не пиздили просто так. Но останавливать Семена мне было незачем — он действовал в своих интересах. Я подумал, что следует дать очкарику шанс. Сразу после звонка мы втроем вышли из кабинета и направились в раздевалку. Там убедились, что надеть верхнюю одежду для Семена так же проблематично, как и снять, после чего дружно пошагали во двор. Собрались за школой, все на своих местах. Мы ждали долго, блять, вот это я помню отлично, потому что я околел, нахуй. Семену похуй, он в бабкиной дубленке и под гигантским слоем жира, а я и Бяша буквально прыгали на одном месте чтобы хоть как-то согреться. Я то и дело высовывал из карманов руки, чтобы подышать на них, потому что мизинцы начали заметно синеть. Бяша уже стал стучать зубами, когда знакомый силуэт возник в поле зрения. Петров выходил из леса. Вопрос «какого хуя?» вновь оказался актуальным, но судя по настрою моей команды, задать его придется чуть-чуть попозже. Если будет кому задавать, конечно же. — Куда так скачешь, чмошник? — поинтересовался Семен. Петров потерянно смотрел перед собой, потом резко встряхнул головой и начал в ужасе озираться вокруг. Я усмехнулся, Бяша подхватил, а Семен продолжил, — ну здорово, Антошка! — Не вышло сдрыснуть, да? — я подначивал то ли сам себя, то ли смеявшегося Бяшу, то ли уже рассвирепевшего Семена. — Очкарик-в-жопе-шарик, на! — снова расхохотался бурят. Я думаю, вы поняли общий настрой участников той ситуации. Бяша веселился, Петров был удивлен, а Семен — раздражен. В какой-то момент нашего разговора новенький начал звать Алису и спрашивать нас, куда мы ее подевали. Никто ничего не понял. Я повернулся вокруг своей оси, цепляясь взглядом за каждую окружающую деталь. Вокруг спокойно — сплошь сугробы да заснеженные елки, а позади — серое здание школы. Я посмотрел на снежный покров в стороне, откуда выбежал Петров. Там я увидел следы всего одного человека — непосредственно, новенького. Следы уводили в лесную чащу, петляли меж деревьев, иногда странно сбивались, будто очкарик пытался на время оббежать каждый из стволов. Потом я посмотрел на Петрова: тот явно на улице уже давно, нос и щеки стали красными от кусачего мороза, вдохи и выдохи резкие — точно бежал, запыхался. Сложился небольшой диалог, в ходе которого Семен впечатал очкастого в дерево. Сперва на лице того не было страха, его заменяла двойная доза замешательства, а потом, когда Семен что-то язвительно пошипел и занес толстый кулак для удара, намеки на испуг в мимике дохлика, кажется, все-таки появились. Я вставил два пальца в рот и звонко свистнул, сжатая рука Бабурина полетела вниз. Петров перевел на меня удивленный взгляд. Боковым зрением я заметил небольшого черного пса рядом и решил воспользоваться ситуацией, спросив: — Слышь, Гандон Батькович! Это, что ли, твоя Алиса? Я опустился на корточки, подманив к себе дрожащую собаку с темной кучерявой шерстью. — Ой ты, Батюшки! — отозвался я, когда собака повернулась в мою сторону и начала недоверчиво подползать ближе. Краем глаза уловил, как Петров смешно прищурился, чтобы понять, что я собираюсь делать. Так волнуется за дворняжку? — Алиса! Ко мне, сучка блохастая! — на фоне раздался хохот. — иди сюда. Иди-иди, дам кой-чего. Я потер пальцами протянутой руки, будто держу в них что-то, и собака начала приближаться значительно быстрее. Она жалась к земле, взгляд ее черных глазок метался то к моей руке, то к лицу. Я замер. Осторожно запустил пальцы в кудрявую шерсть и слегка почесал за ухом. Она наверняка голодная, но мне совсем нечего ей предложить. Я легонько потрепал ее по голове, затем повернулся к остальным. Те стояли в полной тишине, смотря на меня. Даже Семен отвлекся от белобрысого. — Ты че, баран? Втолкуй, вон, очкарику, где его место! Только так, чтоб он понял, — напомнил я цель нашего пребывания здесь. — Ага, за ним косяк, на. Этот очкарик тебе при всем классе всек, — Бяша понял мои намерения и принялся дразнить Семена вместе со мной. — Да без бэ! Семен что-то прорычал и ударил Петрова по лицу. Въебал он знатно, должен признаться. Чахлик жалостно вскрикнул, полетел на снег. Упал. После первого же удара упал. — Бяша, подсоби, — не оборачиваясь сказал Семен. Бяша живо подбежал к лежащему на снегу очкарику, довольный тем, что его помощь наконец-то понадобилось. Он наступил на ладонь в перчатке и навалился на ногу полным весом. Новенький хрипел от боли. — Слыхали, как заныл? — похвастался толстяк. — А ты, случаем, не педик? Петров почти плакал. — Чего молчишь, Антошка? — я подошел поближе. Рано или поздно он ведь все равно заплачет? — отвечай, ты педик? — Твари! — наконец-то разозлился Петров, — Знаете, что мой… мой отец… — Тоже педик? — Он айкидо занимался, поняли? — я почти закатил глаза, — А еще воевал! Таких, как вы, с закрытыми глазами убивает! — по моей спине внезапно пробежал табун мурашек, — Я только слово скажу, он… Я поднял руку. Семен тут же отступил назад, давая мне проход. — Воевал, говоришь? — тишина наступила практически мгновенно. Петров даже всхлипывать перестал. Перебить боялся, что ли. — Мой батя тоже воевал. В Афгане. А твой? — И м-мой, — блять, напиздел. Какого хуя я вообще изначально повелся? — Да? И в каких войсках, интересно? Очкарик промолчал. — Да он фуфло гонит, Ромка. Бля буду, на, — констатировал Бяша. — Думал, меня так просто развести? — в мыслях пролетело нелепое «получается, да», — Я тебя, сучонка, насквозь вижу. Ты сам себе приговор подписал. Осознав окончательно, что Петров мне соврал, я повеселел. Это ведь весомый повод быть настроенным против него? Конечно, блять, да! — В школе тебя училка спасла, ну а теперь все… — заржал Бабурин, — Хана тебе. — Во-во! Давай, Антошка. Молись, чтобы твой труп по весне нашли, на. — Сидел бы ниже травы — был бы целочкой, — я старался не звучать разочарованным. Не стоило полагать, что он хоть на что-то годен. — Жирного стукнул — одно дело. Но про Афган пиздеть, где мой батя под пулями… долг интернациональный… в Дашти-Марго, блять, — тут я уже хрипел, конечно. Вспомнив про Долину Смерти, тесно связанную с жизнью моего отца, я разозлил сам себя. — Сема, ушатай-ка его. Семен встал напротив, а мы с Бяшей по обоим сторонам от чахлика. Тот… встал в стойку. Я почти засмеялся. — Нихуя ты Майк Тайсон, на! — вслух удивился мой друг. Я обошел Петрова, подходя сзади. Взял его портфель, болтавшийся на плечах, за обе лямки, и слегка потянул на себя. Петров чуть не рухнул спиной назад. — Манатки, Антошка. Махаться мешает. Очкарик мотнул обоими плечами, уклонившись от моих рук. Повредничать решил. Ниче страшного. Я достал из внутреннего кармана куртки древний и покоцанный нож-бабочку, и, повертев в руке, подставил лезвие к открытому участку чужой шеи. — Слышь, фраер, расслабься, а то больно будет. Петров пораженчески прикрыл глаза и выдохнул клуб пара. Я со всей силы потянул портфель на себя, заставив новенького пошатнуться. — Ты от нас что-то скрываешь, да? У меня в школе какая-то крыса сменку подрезала. Ща поглядим, может это был… Опачки! — я перевернул рюкзак, предварительно расстегнув молнию. Все учебные принадлежности полетели на землю. Ручки и линейки воткнулись снег, а тетради вскоре намокли, — Так-так, а что это у нас здесь? В моей руке оказалась картонная маска зайца. Явно самодельная, раскрашенная вручную, немного корявая, с мятыми углами. Я непроизвольно улыбнулся. — Новый год уже прошел, мудила! Или ты реально поехавший? — после реплики Семена я раззадорился еще сильнее. — Это не мое! — Да как не твое, э? В твоем портфеле лежала, на! — А знаешь что? — мысль гениальная и вместе с тем совершенно очевидная пришла ко мне в голову, — Надевай. — Зачем? — по Петрову становилось заметно, что он предпочел бы скорее провалиться под землю, чем стоять здесь, с нами. — Надевай, говорю, — я мотнул головой в сторону злосчастной маски, — Попрыгаешь перед нами, зайчик. На секунду воцарилось молчание. — Не надену! — Сема, надень-ка на него. Я передал маску в руки Семену. Бяша подбежал к Петрову, чтобы придержать его, пока Бабурин собственноручно напялит маску на очкарика. Тот вновь начал оглядываться по сторонам. — Только учти, Сема, — окликнул я. — Если он скакать не станет, ты сам за него поскачешь. Мы с Бяшей перекинулись взглядами. Он едва заметно улыбнулся. — Этот чмошник и не станет? — Сема сделал ещё один шаг вперед, почти упираясь в Петрова своим необъятным пузом. — Да погляди на него — он же дурик конченый. Я усмехнулся в ответ: — Этот дурик тебе уже раз в жбан зарядил. — Ромка прав! Давай, толстый, восстанавливай авторитет, на. — Или сам у нас запрыгаешь так, что титяндры отцепятся, — Бабурин даже повернулся. Посмотрел мне в глаза с возмущением, а я только улыбнулся еще шире. Взгляд Петрова метался, будто маятник: от меня к Семену, от Семена ко мне. — Вот, — Сема поднял в руке картонную маску, — Это чтобы маска хорошо налезла, — и смачно харкнул на внутреннюю поверхность безделушки. «Ебать, вот это ты придумал, конечно!» — подумалось мне. Я брезгливо поморщился и почти уже приказал этому придурку не чудить, но вовремя одернул себя. «А схуяли мне его останавливать?» — Надевай, быстро. А то урою. И тут мы че-то… встали. Все вчетвером, просто стояли еще минуту в тишине. Петров о чем-то задумался, уставившись на маску, Бяша все так же стоял позади него, вцепившись в чужую куртку, дабы белобрысый не смог рвануть в неожиданный момент. Семен, кажется, хотел, чтобы очкарик сдался сам, поэтому также молча сверлил своим взглядом задумчивые голубые глаза под очками. — А знаешь что, Семен? — сказал спокойно и уверенно, на один шаг приблизившись к Бабурину, — Иди нахуй. Кажется, в тот момент я физически ощутил, как расширились мои зрачки.