Личное мнение.

Сидел за партой Петров, как персонаж с картинок на страницах учебников начальной школы. Локти не свисают, колени согнуты под прямым углом, голову держит прямо, между животом и краем парты поместился бы ровно один кулачок. «Может, он нервный дохуя, все строит из себя чего-то?» — подумал я, раскачавшись на стуле до такой степени, что тот начал поскрипывать. Антон слегка поморщился от неприятного звука. Сидеть с Петровым было скучно. На уроке на любую попытку завести диалог он бесстрашно отвечал шиканьем, показательно щурившись в сторону доски. Ботаник, конечно, он и в Африке ботаник, не зря же окуляры такие убогие носит. Донимать его получалось только на переменах и даже так — не всегда. Вот, значит, как оно бывало. Перемена шла шестая, вроде, или пятая. Как только послышалась трель звонка, я отбросил ручку и с энтузиазмом повернулся к однокласснику. Теперь-то он не может отказать мне в общении, а связи, между прочим, надо налаживать. Я глазел на него секунд тридцать, пытаясь вдуплить, что не так. Антон смотрел перед собой взглядом пустым и стеклянным. Ручка давно выпала из его расслабленных пальцев и теперь неестественно медленно приближалась к краю парты. Я с громким хлопком шлепнул ладонью по несчастной канцелярской принадлежности, когда та уже была готова полететь на пол, и притянул ее к себе. Повертел между пальцев, заглянул в чужую тетрадь. Там встретил еще одну интересную деталь: классная работа не написана даже наполовину. Последняя строчка обрывалась где-то на середине, и можно было наблюдать, как ранее различимые слова постепенно сливаются, превратились в тонкую кривую полоску, уходящую за поля тетради. «Классная работа» — почерк ровный, с несильным наклоном вправо, буквы иногда не имеют четкой связи посреди слова, но это без затруднений можно отличить от пробела. А вот строчек пять позже: «На темно-синем небе…» — предложение, продиктованное учителем, написано, с виду, правильно, но как именно… нажим начал скакать: то он давил на ручку слишком сильно, оставляя след на следующих страницах; то от букв осталась только неясная тень, и прочитать слова я бы не смог, если бы сам не записывал этот отрывок ранее. Наклон у каждой буквы разный, переход на новую строчку то слишком рано, то слишком поздно, уходя за поля — в общем, кроме как лихорадочным этот почерк нельзя было назвать никак. Я поднял взгляд. Антон рот немного приоткрыл, глаза вылупил, смотрит. Куда смотрит? Попытался определить траекторию его взгляда, но ничего цепляющего перед собой не увидел. Непонятно. Я потрепал его за плечо. Молчит. Еще потрепал. — Антоха, ты либо ебу дал? А Антоха и не здесь вовсе. Вышел на связь с космосом, кажись. — Антон. Тот сидел неподвижно, статую пародировал. Я попинал его колено своим под партой, позвал еще пару раз, затем, уже раздраженный, взял его за голову и повернул лицом на себя. А взгляд у него вообще не поменялся. — Ну ты реально ебанутый, брат. Не обессудь, — снисходительно констатировал я, стягивая с него очки за обе дужки. — Антоха-а, Земля вызывает. И вот, осенило человека. Проморгался, начал осматриваться, насколько это было возможно без очков. Нос сморщил и сощурился так, повернувшись туда, где рядом с доской висели настенные часы. Ну чем не забава? — Я ничего не вижу. — Ну так я знаю. — Можно мои очки? — Не, нельзя, — я вертел их в руках, периодически поглядывая на вещицу. Я на очки эти ебаные и так весь день любовался. Уродская, ужасающая штука. Без них Антон и правда выглядит приличнее. — Или все-таки можно? — ну, вообще, было, конечно же, можно. Петров со своими просьбами почему-то наивно подкупал вернуть их так просто, да только сначала хотелось задать пару вопросов. Я выдержал недолгую паузу. — И часто ты так подвисаешь, Антошка? Петров без очков — открытая книга. Азбука с картинками, где каждая буква — наименование новой эмоции на его лице, а изображения — гримаса, которая эту эмоцию сопровождает. — Н-нет, — «нет» — «н», «н» — непонимание. Брови нахмурены, сведены к переносице, глазки смотрят как-то сквозь собеседника, в угол комнаты, губы сомкнуты в тонкую полоску. — А, ну, как скажешь, — я усмехнулся, сел, как Антон, и продемонстрировал ему его же несколькими минутами ранее. — Глазищи выпучил, вот так в доску пялишь, молчишь, я уж подумал, случилось чего, — краем глаза наблюдал за изменениями в чужом лице. — Подвис, — после небольшой паузы немного виновато выдал он. — С кем не случалось? — «с кем не случалось» — «с». «С» — смятение. Скрываемое смятение, если быть точнее: брови немного приподняты, глаза открыты чуть шире, чем раньше, смотрит в стол. Рот слегка приоткрыт, будто на выдохе. — А эт че? — я тыкнул пальцем в лежащую перед одноклассником тетрадь. Он озадаченно пробежался взглядом по строчкам. Прочитал первую: — Классная работа. — До конца не дописана. И коряво всё. Петров посмотрел на меня с возмущением. Потом наклонился к моей тетради, хмыкнул и снова посмотрел на меня. — Тут тоже все коряво. Факт. — Я всегда так пишу, а ты — нет. — Может, я тоже всегда так пишу, — тихонько пробубнил он. Я тряхнул головой. Указал на последнюю строчку, где запись обрывается, уходя за поля корявой чертой. — А это че? Антон внимательно осмотрел свои же записи. — Подвис, говорю же, — «подвис» — «п». «П» — пиздеж. Ну да, не эмоция, но то был как раз обыкновенный ленивый пиздеж и своим выражением лица он тоже сопровождался. Веки приопущены, пока брови снова приподняты, уголки губ направлены вниз. Не хочет рассказывать — не надо. «Будет как с Бяшей, — подумал я. — Сам все расскажет. Не скажет — тогда уж доебусь, коль надо будет». В целом Антон старался мне не отказывать. С первого же дня было заметно, что он именно старался: колебался после каждого моего предложения, вроде бы желая отказать, но почему-то соглашался. Я списал это на страх. Удивительно, что когда я предлагал ему закурить, он все-таки сумел сказать «нет». Иногда я вытаскивал его в коридор, где мы стояли в молчании, для него, кажется, неловком, а для меня — вполне приемлемом. Он теребил пальцами низ своей жилетки и постоянно поправлял очки, перетаптываясь с ноги на ногу, и успокаивался только когда смотрел в окно. Очень уж внимательно. Когда на одной из перемен из кабинета вышла Полина, Петров заметно засуетился. Поперекидывался с ней короткими взглядами, и, как только она завернула за угол, повернулся ко мне: — Можно я отойду? Я не сдержался: закатил глаза, громко выдохнув. Петров поджал губы. С одной стороны, почему он спрашивает у меня о подобной хуйне? С другой стороны, а он ли не охуел спрашивать у меня о подобной хуйне? «Это он мне намеренно демонстрирует, что с Полинкой какие-то мутки запланировал?» Отказать я ему не мог по объективным причинам. Но мог, к примеру, увести в класс, переведя тему; или спросить, мол, куда собрался, чтобы вытянуть побольше, скорее всего, не самой интересной информации. Я подумал: «Пусть он сам все поймет, порадуется хоть сначала». И благословил его на тет-а-тет с одноклассницей. — Пиздуй давай. И он попиздовал. Вернулся, пряча улыбку за взглядом в пол, когда я уже был в кабинете. Через несколько минут вернулась и Полина, она на Петрова даже не посмотрела. Покосилась на меня — видимо, посчитала, что я слишком открыто пялюсь. После занятий я хотел оказаться в двух местах одновременно: надо было и к Бяше заскочить, и Петрова до дома довести. Последний даже не сопротивлялся и выходил из школы в одном со мною темпе, видимо сразу уловив, что я намерен пойти с ним. Он все еще выглядел немного напряженным, когда мы выходили за пределы школьного двора, и я ободряюще хлопнул его по плечу. Он нервно вздрогнул. — Ты че такой беспокойный постоянно? — Я спокойный. Нормальный. Мода у него такая — все, что я о нем говорю, он отрицает. Я поправил шапку. Антонова же вновь сидела на нем как-то косо, так, что смешной помпон торчал почти сбоку, а не на макушке, как предполагалось производителями. Петров шел, пожевывая краешек молнии у горла своей куртки, застегнутой до самого верху и закрывающей воротником почти треть лица моего одноклассника. Передвигался он небыстро, позволяя зимним ботинкам плавно утопать в снегу с каждым новым шагом. Красные щеки и немного сползшие на такой же покрасневший нос очки, усталый вид после долгого учебного дня и темные круги под глазами напомнили мне об Антоне, которого я лицезрел в перепалке с Бабуриным. Создавалось впечатление, что в тот вечер он потратил всю энергию, которую копил годами, и теперь остался совсем без сил и малейшего представления о том, где их добыть. — Чего ты смотришь? — спросил без особой интонации Антон, повернувшись на меня. — А че бы мне не посмотреть? — вопрос, который задал Петров, я слышу часто. Людям не нравится, когда на них пялятся. — Со мной что-то не так? — его голос, дрогнув, сел на последних словах, и это так дополнило его образ в крайней степени изнуренного человека, что я снова испытал укол жалости. — Все нормально. Пошли быстрее. «Добраться надо скорее. А то рухнет на снежок еще посреди пути, мне его потом за ноги до дома тащить?» На прощание я пожал Петрову руку. По пути он держал ладони в карманах, но те все равно оказались непомерно холодными. Он бросил хриплое «пока» и медленно поплелся к двери дома. Я поджал губы. От чего он так измотался? К Бяше я шел в настроении чуть хуже, чем было, когда я выходил из школы. Было относительно поздно, постепенно смеркалось. Я постучал в дверь, ведущую домой к товарищу, параллельно перебирая в голове варианты того, что наплету его матери. — Кто? — Рома. — Какой Рома? — сука, вот же блять. Голос старой курицы неприятно скрипел, давая не открывая двери понять, что разговариваю я с по-настоящему уродливой женщиной. Знаете, сколько Ром у нас на всю деревню? Один. Вот и думай теперь, какой Рома. — Пятифанов. — Понятно. И замолкла, мразь. Я не удивился бы, если бы она просто съебалась по своим делам, оставив меня постоять у двери на морозе. — Можно к Бяше на пять минут? — Он болеет. — Я понял. — Если ты понял, то и приходить не надо было. Понял он. — Я домашку ему продиктую. — Это можно по телефону. Я сказала, он болеет. — Нам таблицы в школе раздавали, я взял за Бяшу, мне ему отдать надо. — Мне давай, — и открыла дверь. Передо мной стояла полноватая женщина в цветастом халате на молнии. Ее темные волосы были собраны в нелепый хвостик, а черные глаза окружены множеством морщин. Я помнил ее еще более-менее стройной, но с каждым годом она все увеличивалась в габаритах. Справа у подбородка виднелось красноватое родимое пятно. Это ебало я знал наизусть. Позади нее в дверном проеме стоял Бяша. Он жестом показал мне, что на него смотреть не надо: мать думала, что он спит. Вот напиздел, теперь выкручивайся. Нахуя я, спрашивается, таблицы приплел какие-то? Где я ей их достану? Я медленно перетянул рюкзак со спины на живот, все так же стоя на холоде перед открытой дверью. Начал расстегивать молнию, стремительно синеющими пальцами копаться в учебниках. Краем глаза я зачем-то поглядывал на часы, тихонько причитая себе под нос. И, кажется, Господь услышал мои матерные молитвы, потому что в следующий момент у хозяйки зазвонил телефон. Бяша в дверном проеме от неожиданности дернулся так, что чуть не ебнулся на пол, но вовремя схватился за косяк и спрятался за стеной комнаты. Я несдержанно прыснул. Женщина закатила глаза. — Стой здесь, — и прикрыла дверь. Впрочем, она открылась вновь менее чем через минуту. — Только самое важное, — серьезно посмотрел на меня появившийся напротив Бяша. — Сел с Петровым, а он все такой же тормозной. Он зависает и, кажется, мутит с Полиной. — Да у тебя все с Полинкой мутят, на, — шепотом проговорил он, прислушиваясь к голосу матери на заднем плане. — Че значит зависает? — То и значит. Сидел сегодня и половину урока не моргая в доску пялил, ниче не писал, не разговаривал. Чуть слюни изо рта не потекли. — Слушай, может он тоже? — вкрадчиво предположил Бяша на свою любимую тему. — Что тоже? — Ну, гараж там, — он опустил взгляд в пол и почесал руку, — может, он поэтому такой тормозной. — На других не перекидывай. Он же только переехал, сам подумай, это мы ему про этот гараж и рассказывали. Че-то с ним не так, но я не думаю, что это. Ты не обессудь, — я замешкался, не желая снова наводить на Бяшу тоску. — Ты на сколько? — Неделя минимум, — только сейчас я заметил, как болезненно звучит его голос. Бяша тихо прокашлялся в рукав кофты, — все как обычно. Да ладно те. Она щас вернется, лучше подумай, че ты ей говорить будешь. — А ниче, — я потянул на себя его горячую руку, сжав ее, и нахмурился. Жар. — Если че-то надо — звони. Я еще загляну, лады? — Да без бэ. Скоро свидимся, созвонимся, ты в курсе держи, — он добавил чуть тише, — может, Бабурин объявится. Я пару раз одернул свою куртку за нижний край, засунул руки в карманы. — А я говорил, что ты много о нем думаешь. Все там нормально. Бывай. Бяша ответил, коротко попрощавшись, и мигом побежал обратно в комнату. Я тоже ускорился, чтобы успеть отойти от дома прежде, чем его мать вспомнит, что я, вообще-то, ждал ее на пороге. Дома, после стандартных процедур в виде переодевания и ужина, я сразу завалился спать. Был бы Бяша, могли бы на турники сгонять, может, просто по поселку пошастать. Решил, что завтра заскочу на крышу. Мать сегодня трезвая, что удивило, а отца я вообще не встретил. Это значительно подняло мне настроение после лицезрения вялых Петрова и Бяши. Че ж вы все дохлые такие? Где ваши силы? И вырубился я, короче, по ощущениям секунд за двадцать.