Личное мнение.

— О-о-о, ебать, вот это сильно. Да ты прирожденный, Тоха. — Кто прирожденный? — Как кто? — я резко повернулся на Петрова, и тот вздрогнул от неожиданности. — В общем и целом прирожденный. Белые ресницы широко распахнулись, и такие же светлые брови слегка приподнялись в удивленном жесте. Вскоре нижние веки наполовину перекрыли серо-голубые радужки глаз, плечи содрогнулись, а поверх зарождающейся улыбки легла холодная ладонь. По-иному Антон смеяться не умел — каждый раз рот прикрывал руками. Неделю без Бяши я рассчитывал провести в унынии, но Петров, скажу прямо, значительно скрасил это время. Сам он для этого ничего не делал, но я в него вцепился мертвой хваткой. Я не отлипал от него скорее от скуки, чем от чрезмерной симпатии, но совместное времяпрепровождение сплачивает, и потихоньку мы привыкали к повадкам друг друга. Антон больше не морщил нос каждый раз, когда я употреблял в речи нецензурную брань, а я не порывался трясти его за плечи, когда тот, вновь забывшись, «подвисал». Я перелистнул очередной разворот небольшого аккуратного блокнота. На страницах сожительствовали несовместимые вещи: персонажи мультфильмов яркими фломастерами, крохотные динозаврики шариковой ручкой, недорисованные портреты простым карандашом, какие-то цветочки и вазочки густыми красками. Постоянные вклейки из тетрадей в клеточку с накаляканной на них мелкой ерундой, фантики от конфет, наклейки и даже переводные татушки из дешевых жвачек — все нашло место в Антоновом, по сути, альбоме, хотя сам он и называл его записной книжкой. Антоха оказался рукодел — рисовал много и до чертиков красиво. Я тщательно рассматривал каждый набросок, иногда проводя по изображениям подушечками пальцев. Старался аккуратнее — грифель легко размазывался. На страничках пузатого блокнота нередко мелькали женские портреты. Линии, из которых складывались профили всех этих девочек, казались почти невесомыми, плавными, выведенными с такими трепетом и аккуратностью, что создавалось ощущение, будто к каждой из этих девчонок Антон питал вселенскую, неизмеримую любовь. А посмотришь потом на пририсованного рядышком автобота — там точно такие же признаки. Теперь гадай: это Петров настолько любвеобильный, что у него и к девочкам, и к трансформерам одинаково страстные симпатии, или просто манера рисования такая. Заметок в «записной книжке» было немного. Преимущество то были короткие фразы или предложения детским почерком, где для написания каждой буквы использовался свой цветной карандаш. Я указал на емкое «сим салабим» в углу одной из страниц, где одна буква «с» была написана хоть и коряво, но правильно, а вторая — отзеркаленно. — Это кто писал? — Моя сестра, Оля. — Мелкая? — Шесть лет. — Мелкая. Антон снова улыбнулся. — Это тоже она рисовала. Он открыл страницу, на которой восковыми мелками было выполнено расплывчатое коричневое пятно без контура. Внизу листа — зелень, а центре абстрактного нечто — пара черных точек. — Прикол. А это че такое? — Медведь, — еще более довольным тоном ответил Петров. — Художница. В ответ он молча закивал. Петров был похож на порядочного старшего брата. Теперь я думал о том, как, вернувшись домой после школы, он смотрит с младшей мультики или рисует ей картинки цветными карандашами. — Она такая же белая? — Что? Я вылупился на Петрова совершенно тупым взглядом, тот в недоумении смотрел в ответ. Почему я это спросил? — я и сам себе на этот вопрос ответить не смог. Уставился на его волосы, перевел взгляд на брови, ресницы — нет, ну не может же быть такого, что она какая-нибудь темноволосая… Что это вообще за чепуха? — Я спрашиваю, маска, которая у тебя из портфеля вывалилась. ну, тогда еще. — быстро сплел я новый вопрос, чуть более уместный, на мой взгляд, чем предыдущий, — это ее рук дело? — Ее, да, но ты… — я перебил, опасаясь возвращения к предыдущей теме. — Во какая молодец! А почему именно заяц? — Н-не знаю… — А я знаю! Антон посмотрел на меня, вопросительно приподняв брови. Я не знал. — Ты сам-то себя видел, Тоха? — Петров насторожился, принял более встревоженный вид, а я с напускной серьезностью взялся выдумывать на ходу, — Ты ж сам как заяц, вылитый. Он медленно перевел взгляд на парту, и я практически увидел, как в его светлой голове крутятся шестеренки. «Чем это?» — думал Антон, но спросить не решался. Из указательных и больших пальцев я сложил кружочки и приставил их к глазам: — Глазища о такие. Петров вновь повернул на меня голову. — Это из-за очков так только кажется. — Да я тебя без очков что ли не видел? Ты мне не плети. Лупоглазый, это раз, — я откинул голову назад, уставившись в потолок, представляя перед собой Антона таким, каким я сам успел его запомнить. Возникла пауза: высасывать из пальца пункты схожести моего одноклассника с лесным животным оказалось сложнее, чем я ожидал. — Только раз? — немного расстроенно пролепетал Петров. За лупоглазого, наверное, обиделся. — Не знаю. Ты к лету не сереешь случайно? — Да что ты приелся… Антон внешне выделялся на фоне других подростков: в первую очередь благодаря цвету кожи и волос. Вопросов у меня на этот счет тогда было море, что вполне естественно, потому что я такого раньше никогда не встречал. Спросить напрямую я не решался — то ли вопрос нормально сформулировать не мог, то ли казалось мне это слишком сентиментальным; но так уж выходило, что я эту тему в разговоре задевал, пожалуй, чаще положенного. Смотрел на Катю — белокурая же, вроде, ну уж блондинка так точно, поворачивался на Петрова — а по сравнению с ним одноклассница — просто мулатка. Петров устало выдохнул, увидев меня, в раздумьях разглядывавшего оттенок его волос. — Это генетика. Мутация. — Да, я знаю. Альбатросы. Антон опять дернул бровями: — Чего? И я в ответ с полной уверенностью: — Альбатросы. Ты же альбатрос? Повисло молчание. Продлилось оно секунд десять, и прервало его хихиканье Петрова, опять заглушавшего смех ладонями. — Альбинос, я не понял? — сквозь смех выдавил Антон. — О. Да, — я сосредоточился, но мне казалось, что со стороны я выглядел так, будто глаза у меня перекосились сами собой. — А альбатросы тогда кто… — Это птица такая, — поправив очки, продолжил Петров, — тоже белая, в целом. Я смущенно потер шею, стараясь успокоить себя мыслями о том, что раз и то, и другое — белое, то разницы особо нет. — Усвоил. Ближе к концу учебного дня из-за туч вышло солнце, лучи которого динамично ударялись о корку снега, и, отскочив, прилетали прямиком в наш кабинет, где все стеклянные предметы теперь тоже светились и бликовали. Общее настроение класса сразу поменялось: дети оживились, заерзали, зашептали. Окинув взглядом зазвучавший кабинет, я вернулся к Петрову — тот как раз стягивал с носа очки, чтобы протереть стекляшки тканью мягкой жилетки — и я в очередной раз охуел. Тонкие белые волосы впитали в себя весь свет, который только попадал в комнату через окно на фоне: Антон был окружен ореолом мерцающего свечения, как какое-нибудь мифическое божество, голову которого обрамлял нимб. Я не эстет, не ценитель и не творец, никогда им не был и не буду, но в тот момент я машинально проморгался, чтобы проверить, не выдумал ли я себе всю ту красоту, которая стояла у меня перед глазами. Взгляд, прикрытый белыми полупрозрачными веками, исполосованными десятками тоненьких голубых венок, красных сосудов — на ярком свету кожа казалась еще более тонкой, чем обычно — направлен вниз, под парту, и такие же светящиеся ресницы ложатся на мягкие щеки — и все это светлое-светлое, сверкающее, то ли серебряное, то ли золотое, хуй пойми, ну, драгоценное, короче. Вокруг пылинки какие-то летали — вроде и грязь в воздухе, чего тут хорошего? — но выглядело это на фоне засветившегося Петрова как настоящая звездная пыльца, которую он в карманах прямиком из космоса притащил. «Петров с луны свалился.» Веки вскоре задергались, и Антон взглянул на меня обеспокоено своими серыми бликующими глазами, которые тогда мне убедительно казались белыми: ему не нравилось, конечно, когда я смотрю на него вот так, как на зверушку в зоопарке. Я заметил, что рот у меня все это время был открыт. — Пойдешь гулять со мной после школы, — промычал я скорее утвердительно. Петров недоверчиво нахмурился, натянул на нос злоебучие окуляры. — Куда? — Да есть куда. — Слушай, я занят сегодня, — начал нервно Антон, — у меня дома дела. Давай потом. И смотрит на меня с надеждой. — Не, сегодня пойдем. И резко выдыхает. Побаивается оставаться со мной один на один. И что делать? Такую проблему можно решить только путем преодоления. Страхи надо побороть, значится. Довольно спонтанно я принял решение отвести его на крышу. — Ты высоты боишься? — Я не знаю, — ответил он, не найдя правильного ответа на мой вопрос. — Сегодня и выясним. И он сдался практически сразу, поняв, что на ситуацию повлиять никак не способен.