Личное мнение.

Мы ковыляли по хрустящим гигантским сугробам минут десять. Стоял мороз, но ветра, к счастью, не было, несмотря на что Петров ежился так, будто на улицу я его погнал голым. Когда мы уже подходили к жилым секторам, оставив еловый лес позади, Антонова шапочка с помпоном сидела как-то набекрень, мало того, сильно сползла, почти закрыв глаза бредущему на звук бедолаге. Он, пока мы шли, беседу не заводил и с каждым шагом, казалось, все больше погружался в себя. Я остановился перед одним из подъездов и вытянул руку перед Петровым, смотревшим под ноги, но не впереди себя — иначе он бы попросту врезался в кирпичную стену. Антон ошарашено отшатнулся, приоткрыв рот и смешно задирая подбородок, чтобы увидеть хоть чего-нибудь из-под шапки. Я высунул вторую руку из кармана и потянулся к чужому головному убору. — Смешная у тебя шапочка, — я постарался улыбнуться как-нибудь по-доброму, оттягивая чужую шапку подальше от глаз, к затылку, но, судя по тому, как мой одноклассник вылупил глаза, моя дружелюбная улыбка все так же напоминала оскал. А может, я просто не привык тогда к тому, что они у него такие большие. В тот момент я утешительно добавил, — Мне нравится. — Я не знаю… Спасибо, — почти робко ответил он, шмыгнув носом. Он не понял, была ли моя фраза комплиментом. Я, если честно, тоже не понял. — Ты тут живешь? — Антон кивнул головой в сторону пятиэтажки. А про высоту, по его мнению, я просто так спрашивал? — Не, у меня частный. Погнали, — я шагнул в сторону железной двери, потянул на себя за ледяную ручку и обернулся, чтобы проверить, идет ли за мной Петров. Тот стоял на месте. Я встал, удерживая дверь, и, жестом показывая проходить внутрь, немного наклонился, намекая, что пропускаю идти первым. — Дамы вперед? — Антон неопределенно прошептал, проходя мимо, как раз то, что вертелось у меня на языке, но сказать я побоялся. И так его, вроде как, пугаю. Я немного взбодрился. — Можно и так, — немного по-ебанатски пожал плечами и захлопнул тяжелую дверь. Мы побежали по лестнице. Уже на третьем пролете он начал задыхаться. — Нам куда? Я остановился, чтобы дать однокласснику отдышаться. — Дык на пятый, — ответил я. Он ухватил зубами воротник и подцепил пальцами собачку, расстегивая пуховик, — я бы так сразу не раздевался, — в ответ получил вопросительный взгляд. — Ты давай, квашня! Че, на физ-ру только со справкой, да? — я с легкостью застегнул молнию на его одежде до самого подбородка, а потом легонько стукнул по спине, подхватывая под плечо, чтобы идти дальше по лестнице. — У меня освобождение класса с третьего, — в перерывах между тяжелыми вздохами сетовал Антон. — По здоровью? — Нет, просто не мое, — теперь я посмотрел на него с вопросом. Хуя се, а че это, у нас освобождения по интересам выдавать начали? — у мамы подружка — врач. — А-а-а, так ты просто лентяй, — я немного прибавил ходу. — Я понял. — Легко говорить, когда… — он начал запинаться до того, как понял, что я постепенно ускоряю шаг. Я снова заметно прибавил скорость. Антон чуть не шарахнулся на пол, но сумел поймать равновесие и, поправив окуляры, снова бросился бежать за мной. — Когда что? — я развернулся, продолжая подниматься спиной вперед, и, взглянув на Антона, только теперь увидел, как у него запотели очки. Потешный. — Когда постоянно спортом занимаешься. Для себя. Мы уже стояли на пятом, и я окинул взглядом хлипкий люк на крышу. Петров согнулся пополам в попытках отдышаться, когда я подошел и уже привычным жестом стянул с его носа очки. Холодные. Наверняка неприятно носить это на лице в минусовую. Тот поднял голову, посмотрев в мою сторону. Не сломаю ли? — Так а тебе что мешает? — я задрал край куртки, вытягивая из-под нее олимпийку, и внутренней ее стороной протер поочередно линзы. Посмотрел на свет — вроде и разводов не осталось. — Ну, я рисую вместо этого, — он посмотрел немного недовольно на то, как я протираю его очки, и протянул руку, чтобы забрать. Я вложил их ему в ладонь. — На физ-ре-то ты не рисуешь. — Мне не нравится, — отрезал он. — Ну и зря. Я взобрался по лесенке, упирающейся в люк. На самой верхней ступеньке свисавшая паутина покрылась инеем. Мне пару раз пришлось ударить основанием ладони по дверце, чтобы я смог поднять ее, всем своим весом вытолкнув вверх. — Мы на чердак? — удивленно спросил Антон, уже готовый взбираться вслед за мной. — Мы выше. Я подал ему руку, когда мы ступили на дощатый пол чердака. Здесь почти ничего не хранилось — жильцы предпочитали сносить свой хлам в подвал, а не затаскивать наверх. Антон вытянул шею, заглянув в отверстие в полу, из которого мы выбрались меньше минуты назад, и покачнулся, неуверенно поджав губы. — Кружится башка? — я оттянул его за заднюю часть куртки подальше от люка, как часто делал с Бяшей. — Нет, нормально, — он повернулся на меня, поднял глаза и осмотрелся, — ты хочешь вылезти на крышу? — Ага. Там скользко, особо не бегай, — вспомнив свой предыдущий опыт подобных вылазок, бросил я, будто хоть когда-то замечал за Антоном пристрастие к скорому темпу ходьбы. Выход с чердака на крышу всего один — через дверь, закрытую на настоящий тяжелый амбарный замок. Со спины ко мне подошел Петров, заглянул через плечо, и, увидев этот замок, траурно промычал: — Закрыто. Эту штуковину я на его глазах разомкнул голыми руками. — Открыто. Замок, висевший там, сломан был еще до того, как я нашел это место, и при всей его внешней, видимой целости внутренние механизмы не работали — он просто-напросто не защелкивался, поэтому открыть его одной рукой мог бы даже ребенок. Но Петров, конечно, об этом не знал, поэтому выглядел впечатленным. Я снова замер в ожидании. — Теперь ты иди первым, — послышалось откуда-то сбоку. Я усмехнулся и отворил дверь на крышу. Снега много, поэтому риск поскользнуться гораздо меньше, чем раньше, и я уверенно зашагал прямо к краю, на середине пути обернувшись на Антона, чтобы пригласительно махнуть ему рукой. Оказавшись прямо перед обрывом, я снова повернулся на Антона, застывшего посередине крыши. — Сюда иди, Антоха, давай! — Я не могу… — и что-то там еще промямлил, но дистанция эти слова с аппетитом проглотила. — Иди ко мне! — я развернулся, когда понял, что он опять вот-вот зависнет. — Не-е-т, Тоха, не чуди, только не сейчас! — и я погнал к однокласснику по своим же следам. — Ты высоты боишься, что ли? А ну смотри на меня! Он стоял недолго, пытаясь ухватиться за что-нибудь взглядом, чтобы не смотреть при этом мне в глаза — и как на зло, в этот момент мы были именно на крыше, где вокруг только ровная поверхность снега да такое же монотонное небо. Я схватил Петрова за куртку и потряс. Тот трепался, будто плюшевый, еще совсем недолго постоял молча, а потом пропищал: — Мне холодно здесь. — Пиздишь. Ветра нет, здесь так же, как внизу. — Мне правда холодно. Он все еще не смотрел на меня, и я невольно закатил глаза. — А ну пойдем. Он уперся ногами в землю, как только я взял его запястье в свою руку и легонько потянул на себя. — Пойдем-пойдем. — Не надо. — На вопросы мои отвечать не хочешь, значит я сам узнаю ответ. — Какие вопросы?.. — он дернул рукой чуть сильнее, чтобы его перестали тащить, и я дернул на себя в ответ. Я почувствовал, насколько он тогда напрягся. И все равно продолжил тянуть. — Ты высоты боишься, Петров? — Я не знаю, Рома, не надо. — Ответь мне сейчас. — Не знаю. — Ты, блять… тебе страшно или нет? — наблюдать выражение лица Антона, когда он осознал, что мы подобрались к краю крыши — вот оно, истинное удовольствие. Райское наслаждение. Ебаная феерия. Тот сразу оживился: глаза навыкат, брови вверх поползли, рот разинул — стоит. Ни вперед, ни назад, а я его за ручку так и держал, как долбоеб: шанс, что Петров, перескочив все стадии принятия, просто решит шагнуть вперед, все еще сохранялся. Он же, как повелось, с луны свалился. — Ну так, епта? Я не слышу, Тоха. — Не страшно. Он нахмурился и наклонил голову вниз, вдумчиво рассматривая детскую площадку, располагавшуюся рядом с домом. Потом наконец-таки посмотрел на меня, все такой же серьезный. — Высоты я не боюсь. Вроде и смешно, но я решил не показывать. Просто многозначительно кивнул и отправился к противоположному краю, а там уселся прямо в снег, облокотившись на бортик. Некоторое время наблюдал, как Петров, будто ежик в тумане, стоит одиноко и пялит вдаль. Потом он развернулся, увидел меня, развалившегося на земле, и поспешил присоединиться. — Как будто с жизнью прощался, ей Богу, — в ответ я услышал хруст снега — это он искал наиболее удобную позицию, чтобы усесться на маленьком сугробе — а потом неповторимый по звонкости шмыг, — реально замерз? — Уже согрелся, — не без улыбки ответил Петров. Я тоже не смог сдержать смеха. — Знаешь, есть у вас с Бяшей что-то общее. Тот тоже постоянно в уши мелет, — я потянулся руками к чужому носу, чтобы поймать Антона на лжи с поличным, но не учел, что мои же ладони только что мяли снег. — бля, ниче непонятно. — Согрелся, говорю же. Тут ветра нет, — я я опять усмехнулся, а Петров с необычно радостным видом посмотрел вверх, — только небо как-то давит. Я сначала подумал, что Антону снова плохеет: и небо ему давит, и поселок, небось, не по размеру. Потом поглядел наверх — вдумался, всмотрелся — и правда, давит. Небо монотонное, однородное, одновременно большое и маленькое, оно сегодня казалось еще ниже, чем обычно, и с каждой неделей будто становилось все ближе к тому, чтобы плашмя улечься на крыши здешних невысоких домишек. Если завалиться на спину, то будет казаться, что попал в небытие — вот так выглядит ничего. Ни белое, словно достал новый лист, а чем его заполнить — не знаешь; ни черное, словно вот-вот увидишь новый сон и опять его забудешь. Ни туда, ни сюда. Серое. Вроде бы и сложное, но слишком простое, вызывающее диссонанс, потому что совершенное. Иначе не описать. Я вновь повернулся на Петрова — на фоне серого неба его белизна казалась еще более определенной. — Ты, как художник, скажи, каким бы ты нарисовал это небо? — после недолгого молчания я осторожно добавил. — Какое оно? Тот, казалось, был удивлен вопросом, но погрузился в свои мысли настолько, что должным образом выразить свою реакцию не смог, поэтому лишь сказал, прочистив горло: — Я не знаю, — прозвучало уверенно и опустошенно одновременно. Он многозначительно выдержал паузу. Я выгнул бровь, почуяв подвох, — ты меня понял. Я не был уверен, что до меня дошло, по крайней мере, сразу я уж точно не ухватил мысль, но, поразмышляв еще минуту-другую в полной тишине, я, кажется, понял. Ну или убедил себя, что понял. «Если бы это небо было фразой, оно было бы фразой «Я не знаю».» Я с хрустом смял в кулаке горсть снега, ковыряя получившийся комок оледеневшими пальцами. «Если бы это небо было состоянием, оно было бы точно тем, в каком Антон сейчас находится.» Я зажал маленький снежок в ладони и почувствовал, как тот начал таять, когда вода потекла по моему запястью. «Если бы это небо было человеком, оно было бы…» Я моргнул, ошарашено покосившись на одноклассника, как только комок окончательно стек по моей руке. «Ебать он умный.» — Либо ты гений, либо у меня шарики за ролики заехали. — Почему «либо»? — Антон повернулся на меня с безразличной улыбкой. Я почему-то покраснел. — Я напридумывал, наверное… — пробурчал я, не отрывая от него взгляда. — Это не всегда плохо, да? Это небо все равно невозможно нарисовать. Я посмотрел вверх. Серый прямоугольник. Обычный серый прямоугольник. Посмотрел на Антона, тот щурился в небо. Я вернул взгляд туда же. Простой и непередаваемый серый прямоугольник. Обычный и уникальный серый прямоугольник. Я сказал, что вертелось на языке: — А если серый прямоугольник? Проследовала тишина. Антон посмотрел на меня, как на ебанутого, и снова шмыгнул, пожав плечами. — То это будет серый прямоугольник, а не это небо. Если бы я не лежал, то почесал бы затылок. Незадача. — Это небо темнеет ночью и светлеет днем. Поэтому я не могу нарисовать его. Я нахмурился. — По такой логике ты вообще ничего нарисовать не можешь. Он повернулся. — Обидно. — Прости. Еще пару минут в полной тишине, ощущении мороза каждой клеточкой тела и странном предвкушении. — Однажды я смогу нарисовать все, кроме этого неба, — я сделал вывод о его амбициозности. — Это хорошо или плохо? — Почему «или»? Я ощутил, как мой мозг за время этой беседы начал побаливать. Что меня так ранило, я так и не понял: или мороз, или философия. — Антон, — я поднялся на локтях. — Да? — Ты на меня плохо влияешь. Он прыснул первым. Посмотрел на меня так извинительно и неловко, что мой смех раздался громом на фоне его хихиканья. Наш тандемный хохот длился несколько минут, пока его смех не перетек в кашель. — Бляха, Антон, — я подполз к нему, пока тот пытался отсмеяться и откашляться одновременно, — ты даже не думай, сука, ща еще вторым сляжешь… вставай, давай, — я опять подцепил его под плечо. — Да ладно, что ты, — я потянул к выходу, параллельно оголяя запястье, чтобы посмотреть на часы. — подожди, я хочу еще раз туда подойти. — Всего полчаса на холоде и ты уже готовый… куда-куда-а ты хочешь? — я разыграл удивление, — ля-я, а как похрабрел, мать честная… — Петров сам начал тянуть меня к краю крыши, все продолжая хихикать. Видеть его таким довольным доводилось нечасто, поэтому я послушно пошагал за ним, — смотри, не рухни. — Не рухну, — он уставился на линию горизонта, постоял так недолго, потом без доли страха посмотрел вниз. Небо немного потемнело, как и предвещал Антон, а это значило, что Петрова проводить мне все же придется. Да я и не думал, что он будет против. И был прав. — Жалко, не летаем, конечно. Он сказал это так серьезно, что я даже удивился сначала. Но потом все-таки вспомнил, рядом с кем я стою, и спокойно добавил: — Тут ты прав. Я оттянул его за куртку сзади, и тот все-таки повалился спиной назад. Я частично поймал его, но чужая шапка снова безбожно сползала. Он даже не дернулся, когда мои руки сняли с него это недоразумение с надписью «спорт» и надели обратно на белую голову. — В порядок себя приведи, Тоха, растрепался весь. Как матери возвращать буду? Он выглядел довольным и смотрел на меня внимательно, с благодарностью, совсем ничего уже не опасаясь. — Пошли, пока не стемнело. Он коротко кивнул и смело зашагал на выход. Мы пошли по домам.