Личное мнение.

Отец, сидящий напротив, хмуро жевал салат. Мать встревоженно докладывала новую порцию ему в тарелку. Я молча сидел с вилкой в руках, перерабатывая кусок докторской колбасы. Желтый свет уродовал пушистую красную мишуру, развешанную впалой дугой над столом, зато украшал пустые родительские рюмки с золотистой каемкой. Злую тишину временами прерывает гимн того вечера — шум столовых приборов. Я окинул взглядом лица моих родителей — невеселые, настороженно хмурые. Вновь прокрутив в памяти тот вечер, мне показалось, будто шершавая стена смеялась тогда надо мной своим блестящим ртом из мишуры. Но шанс переебать ей, как бесстыжему обидчику, я безбожно упустил. Я потер лицо холодными руками. — Заскочим к Бяше сперва. — Хорошо. Я остановился, снег выразительно хрустнул под подошвой. Антон толкнулся мне между лопаток и сразу же извинился, предварительно ойкнув. — «Хорошо»? — я уставился на него с недоверием. Мы, пожалуй, стали ближе, но не услышать препираний я не ожидал. — Ну да. Меня дома не ждет никто. Сегодня можно и опоздать. — Что значит «не ждет никто»? — Мама повезла Олю к бабушке. Я задумчиво потер подбородок. План был привычен обоим: после школы — на крышу, оттуда — по домам. Я и так решил внести правки, добавив в наше расписание визит к Бяше, а тут еще и Антошка во че выкинул. — Возвращаются когда? — Вечером, сказали, часам к восьми будут. Я сам себе кивнул. — Понял. Развернулся, пошагал дальше, но хруста снега за собой не услышал. Через время прозвучало неуверенное: — Рома… — Ау. Антон стоял, засунув руки в карманы, прячась в пуховике, как в маленькой палатке, и глядел на меня, насупившись. — Чего это ты там понял? Я даже растерялся сперва. Антошка просек, что я чего-то удумал. Смышленый малый — учится быстро. Покачав головой в разные стороны, я неспешно подошел к однокласснику. — Я понял, что ты меня приглашаешь на чай, — я наклонился, заглянув Петрову в глаза. — Хорошо, — кивнул он. «Ну охуеть!» — подумал я тогда. Я развернулся и пошагал вперед, будто совсем не удивился, но сам внимательно слушал, пойдет за мной Антон или надумает дать деру — и он пошел! Ничто не мешало бы ему развернуться и побежать в чащу, чтобы в итоге выйти к дому, — за исключением того, что я бы его обязательно догнал, конечно — но Петров сознательно согласился впустить меня к себе домой, причем без доли удивления или неприязни. Подумалось мне, что, может, осознание к нему пока что не пришло, и он это так сгоряча ляпнул, но переспрашивать не хотелось. Пока мы шли до Бяшиного дома, я то и дело недоверчиво оглядывался, и, краем глаза увидев укутанного в шарф Петрова, ускорялся, с облегчением выдохнув. Только мы добрались, я глянул на часы. Бяша открыл дверь меньше чем через минуту. — Здорово, — он встал на носочки и наклонился вбок, чтобы увидеть стоящего за моей спиной Антона, а потом с вопросом в глазах посмотрел на меня. Я отмахнулся, затем кивнул на дверной проем. — Времени сколько? — Тебе лучше знать, — он без доли сомнения указал на мои часы. — Времени у нас на свидание сколько, баран? — поморщившись, шикнул я. — Минут пять-семь, — ответил потирающий руки Бяша. — Лучше давай сразу к делу. Я достал из кармана пачку сигарет и всучил ее однокласснику, тот открыл, достал одну, а потом принялся засовывать упаковку в карман штанов. Взамен оттуда он достал металлическую зажигалку и с приятным чирканьем поджег единственную сигарету. Как всегда. — Ты будешь? — он повернул сигарету фильтром ко мне, протягивая руку. — Не, я это, — я замялся, обернулся, глянул на Петрова. Тот успел разжевать край воротника рядом с молнией до ниток. Он перетаптывался с одной ноги на другую, забавно подпрыгивая, и иногда доставал руки из карманов, чтобы поправить очки, — потом, у меня еще есть. Бяша недоверчиво повел бровью. Я глянул на него не-выебывайся-взглядом. Когда мимический диалог был окончен, а Бяша втоптал бычок в снег, я заговорил: — Ты точно в понедельник будешь? — Выгляжу хуево? — я покачал рукой, повернутой ладонью к земле, влево-вправо: «ну так се», — значит, заебато выгляжу, на. Буду, у меня в справку даты уже вписаны. — Молоток. Не кисни. Пойдешь с нами гулять, как выйдешь. Бяша поджал губы. — Опять заболею. Я подумал, что он охуел. Обсудить то, как он реагирует на Петрова, мне хотелось очень сильно, но делать это непосредственно в присутствии последнего было бы неразумно. Глупые отмазки, какие я слышу от Бяши не в первый раз, на меня никогда не работали, и я потянулся, чтобы хлопнуть его по плечу. — Заболеешь так заболеешь. Он зашипел и дернулся в сторону: — Ты мокрый, весь в снегу, бля. Вали-ка, пока не нагрянула, на. Я полез мокрыми ледяными руками ему за шиворот. Тот пытался сдерживать крик. — Бывай, братец, до скорого. Не забывай своих героев хоть. Бяша, с горем пополам продолжая брыкаться, захлопнул дверь, что-то промямлив в конце. Антон невыразительно посмотрел на меня, я пожал плечами. — К тебе. — А на крышу? — Потеряем время. На крыше я еще успею побывать, — он странно проурчал в ответ, — и ты тоже. Я подошел к нему, взял за плечо и повел к дому — уж дорогу-то я знаю. В какой-то момент наклонился, чтобы заглянуть ему в лицо, и вкрадчиво спросил: — Как тебе вообще Бяша? Он недолго помолчал, потом посмотрел в небо. — Пугливый, похож на бобренка. Я прыснул. — Антоха, ты двинутый или кто ты, — я старался вдохнуть поглубже, — какого бобренка, у него зубов-то нет толком. — Бобренка, животное. На него можно и без зубов быть похожим. Я чуть не упал, благо, держался за Тохин рукав, но вскоре, продышавшись, решился выяснить: — А я на кого похож? Антон сразу перевел взгляд на меня, потом опять на дорогу. — На волка. От такой заявы я даже спину выпрямил. Прищурился, посмотрел на Антона внимательнее. — Ты, поди, угодить мне пытаешься. — Нет, говорю, что вижу, — Петров вскинул брови и посмотрел на меня взглядом честным настолько, насколько это возможно было обозначить глазами. — Обоснуй тогда. — Это сложно объяснить. Все на кого-то похожи. Так и жить интереснее, как будто, — я легонько дернул его за рукав, мол, я вообще-то про себя спрашивал, но Антон и внимания толком не обратил, — похожи на животных, на зверей, в основном. Насекомые иногда тоже бывают, птицы еще реже, конечно, — Петров замялся, а я замедлил шаг. Тогда он встряхнул головой, — не знаю, почему. Потому что никто другой не подходит. Я непонятливо нахмурился. — Не подходит на роль волка? — Не знаю, — он вытянул шею и шмыгнул красным носом, — наверное, да. Когда мы стояли на крыльце, Антон очень старательно пытался всунуть ключ в замочную скважину, пока я с грохотом топал ногами, чтобы стрясти с них снег. Прошла половина минуты, потом минута… я заглянул ему через плечо и увидел, как полуслепой Антон, взор которому вдобавок перекрывает огромный шарф и сползающая шапка, изо всех сил сощурившись, тычет ключами ну совсем уж мимо отверстия. — Че кипишуешь? — Кто? — спросил он и начал еще яростнее толкать ключи в дверь. Я отобрал связку и пару раз прокрутил рукой, попав с первого раза. — Я тебя не сожру, — сказал я и слабеньким пинком отправил его в дом, успев схватить за помпон его головной убор, чтобы в помещение он входил прозревшим. Сам я зашел за ним, мягко прикрыв дверь, и проследил, как забавно Антон взъерошивает волосы, когда остается без шапки. Будто зайчик умывается. Я повертел предмет одежды в руках. — Может, тебе нужна новая шапка? Антон стоял, смешно расставив ноги, в коридоре собственного дома, и с немного очумевшим видом медленно стягивал с себя шарф. Потом повернулся и так же медленно моргнул. — Так тебе же эта нравится. За считанные секунды я разулся, придавив пятку одного ботинка носком другого, вынырнул из куртки и запихнул свою шапку в рукав. — Эта мне нравится, а тебе — нет, — Антон подплыл ко мне и потянул из моих рук снятую куртку, — я же вижу, что ты в ней, как крот — весь обзор закрывает. Ты чего? Он полез в рукав, выудил оттуда шапку и встряхнул ее. Затем поправил очки и двинулся к вешалке. — Шапка в снегу, рукав изнутри намокнет. Противно, — он закинул шапку на полку поверх вешалки, уморительно встав на мыски, а я покачал головой, не зная, должен ли возражать такой заботе, — а что до шапки… пусть лучше будет. Мне и так нравится. Он наклонился развязывать на обуви шнурки, а я любовался на его белесую макушку. Не надо ему никакой новой шапки. Я, в целом, готов поправлять ее, сдвигая краешек от бровей к макушке, пожалуй, бесконечно. И весело было бы, если бы он оказался готов также бесконечно жмуриться и морщить нос, когда чужие руки трогают его голову. Но спрашивать о том, как он к этому относится, наверное, неприлично. Возможно, немного по-пидорски. Я дернул его за торчащую прядку волос. — Ай! — Петров поднял оскорбленный взгляд. Я пожал плечами, мол «ну а чего ты еще ожидал». — Не удержался, Тоха, ты не серчай, — и чтобы не развивать диалог, я двинулся вглубь чужого дома, внимательно рассматривая все по сторонам. Внутри было удивительно тепло, а пол под ногами скрипел совсем не так, как у меня дома — как-то по-доброму, совсем не страдальчески. Наведен порядок, все на своих местах, вроде. Ремонт не новый, но интерьер все равно приличный. Повсюду ковры устелены, а в зале, куда я добрался, большой стеллаж с книжками. Рядом диван, напротив — телевизор. На полу раскраска и пара-тройка восковых мелков. Пахнет не едой, но все равно вкусно. Я почувствовал, как меня тянет назад. — Кухня не тут, — Петров ухватится за мою футболку на спине и потащил из комнаты. — Большой дом, — я послушно шел спиной вперед туда, куда он меня вел, — а на кухню нам зачем? — Антон надавил на плечо, усадив за стол и отошел к навесным шкафчикам, предварительно включив огонь на плите, чтобы согреть чайник. — Ты меня в свою комнату не поведешь? — А тебе оно надо? Он копошился то у плиты, то у раковины, сливая старую заварку и насыпая новую. Я рассматривал магнитики на холодильнике. — Хотелось бы, — занятый ожиданием, я начал топать ногой. — Где вообще твоя комната? — На втором. Я выглянул в коридор, где виднелась широкая деревянная лестница на второй этаж. Пока Антон заваривал чай, я уткнулся в сложенные на столе руки, и, сам того не заметив, тяжело вздохнул. В голове в тот день то и дело мелькали отрывки воспоминаний с Нового года. «Семейный праздник» — потому ли я его никогда не любил? Вспоминать своих предков в чужом доме не хотелось, и я из интереса спросил, не поднимая головы: — А отец твой где? Антон, наверное, смутился, вспомнив тогда, как начал наше знакомство со лжи, причем довольно нелепой, но мне было неохота поднимать голову, чтобы это увидеть. — Не живет тут. Только я, мама и Оля. Но он приезжает иногда. — Он нормальный хоть? — Хороший, — он промолчал. Я услышал, как ложка ударяется о стенки чашки, создавая в теплой жиже маленький водоворот, — а твой? — А мой, — я начал путать пальцами волосы на своем затылке, а потом поднял голову и зачем-то с глухим звуком стукнул лбом по столешнице, — да самый лучший, епать. Я снова уткнулся лицом в локти. Антон хмыкнул. — Понял, — сочувственно выдохнул он. Я помолчал с минуту. Антон подошел почти бесшумно, поставил на стол пару кружек и что-то еще. Неуверенно прошуршал одеждой справа от меня, и вскоре мне на голову легла холодная ладонь. Я почему-то боялся пошевельнуться. Сухая ледяная рука не двигалась, а я замер, отсчитывая сердечные удары, и даже, кажется, дыхание задержав. Ладонь немного соскользнула вниз, я невольно вздрогнул. Антон так же молча отошел, сел напротив. Я поднял голову. Перед моим носом стояла вазочка с конфетами в разноцветных блестящих обертках. — Чего это ты там понял? Заторможенно спросил я, потому что сам нихуя не понял. Для более скорого осознания произнес мысленно: «Меня погладил Петров.» Че за ахинея, блять? Осознание скорее не грянуло. Антон уселся напротив, сняв очки, еще раз погремел ложкой в чае. Схватился за конфету из вазочки, ненатурально тихо развернул обертку. Замер с шоколадкой в пальцах. — Что ты мне сказал, то я и понял, — отправил сладость за щеку. Посмотрел прямо на меня. Без очков. Мурашки пробежались позади шеи, где недавно покоились чужие пальцы. Смотреть Петрову в глаза — экстрим под транквилизаторами. Дух перехватывает, но так тихо, спокойно становится — ощущения дискомфорта и уюта сливаются в мягкий термоядерный соус. Будто в какой-то кладбищенский колодец гляжусь. А в отражении себя вижу. И когда только это началось? — А что я тебе говорил? — чуть тише переспросил я, боясь показаться тупым. — А ты что, не помнишь? — совсем шепотом переспросил Петров, заговорщически склонившись над столом. — А если не помню? — я тоже немного подался вперед, приняв правила перепалки. — А помнишь, что отвечать вопросом на вопрос — некультурно, и ты мог бы просто сказать «нет»? — и наклонился еще сильнее. — А помнишь, что «нет» — пидора ответ? — мы почти сравнялись на середине стола, продолжая перешептываться, — И о какой только культурности речь, ты кукухой съехал? Ты вообще первый начал. Петров разогнулся. Улыбнулся, запивая чаем конфету. — Я кукухой съехал? Ты не помнишь, что сам и говорил. Я стукнул по столу. — А ты продолжаешь! Бой окончен, ты победил. Давай разговаривать утвердительными… — И чем тебе вопросительные не нравятся? Антон выглядел до смеху довольным. У меня чай из носа потек. Какое-то время мы еще забавно хрюкали, хихикали и раскатисто ржали по мелочам, но все же, собравшись с силами, смогли добить несчастный переслащенный напиток. Белый воротничок Антоновой рубашки теперь был украшен маленьким бежево-коричневым пятном. — Рубашку замарал. Он смешно прижал подбородок к груди. — Так не увидишь. Он вздохнул. Мы составили чашки в раковину и встали рядом. Несколько секунд неловко мялись и вздыхали, пока я не рванул к лестнице на второй этаж. — Стой! Остановись, Рома, стоять! — Антон пыхтел, изо всех сил стараясь нагнать меня по ступенькам. Я пошел мимо дверных проемов, выискивая комнату, больше подходящую Петрову. — Ишь, раскомандовался… — я шагал по коридору, осматривая новые помещения. Антон подлетел, вцепился мне в руку, долго и протяжно сопел, глядя в пол. Я повернулся на него, — че так переживаешь, Тошик? Ты полегче… а то как-то… перегрелся… — он посмотрел на меня, приставив свободную ладонь ко лбу. Будто марафон пробежал. — Совсем ты хилый. Будешь со мной заниматься? — Нет! — мгновенно выпалил он, — нет, не смогу я. Я нахмурился, положил руку поверх его ладони, вцепившейся в мою олимпийку, немного сжал, а он глянул на меня еще более жалостливо. Так, уловив контакт, мы смотрели друг другу в глаза совсем недолго. Потом я в дружеском жесте смачно пизданул его по хребту. — Ай-й, не пизди ты, Антошка, для всех свои нагрузки! — он моментально разжал пальцы, порывисто ойкнув. — Комната твоя где, чудила? — Не обзывайся, чего я тебе сделал, — я потрепал его по волосам. — вон, вон туда. Пожалуйста, не трогай ничего. Я прошел в направлении, указанном мне одноклассником. Осторожно нажал на ручку двери и медленно шагнул вперед. — Это так много для тебя значит? — удивился Антон. — Для тебя — нет? — я сразу подбежал к письменному столу и уселся на деревянный стул. — Да ладно, я же просто позырить хочу, не парься. Ничего необычного. Кровать мне не понравилась — железные прутья в изголовье — какая-то больничная. На стенах несколько рисунков, большинство — детские. Шифоньер в углу, напротив входа — стол. Тяжело, наверное, рисовать, когда в любой момент к тебе могут подойти со спины. На стенах желтоватые обои с редким мелким принтом. Я, сидя за столом с множеством шкафчиков и отсеков, понимал, что самое интересное расположено прямо у меня под носом. Петров подошел и уселся на стол, свесив ноги. Выглядело неестественно. Видно, что он так обычно не делает. — Показывай. — Что показывать? — Не дури, все, что есть, показывай. Картинки, рисунки, фотографии, че там есть у тебя. Он потерянно моргнул, заозирался по сторонам, потом нервно хихикнул. — Это ограбление? — Да что ты. Я-таки схватил близлежащий блокнот, и мне показалось, что у Петрова пара капилляров в глазу от этого лопнули. — Можно? — Нет. Я открыл, начал медленно листать страницы. — Красиво, — привычно похвалил я его рисунки. Снова трогал пестрящие перед глазами изображения. Посмотрел на Антона — тот слегка позеленел и втянул голову в плечи. Я медленно перевел недоверчивый взгляд обратно на картинки, вглядываясь все подробнее. На страницах преимущественно звери, — Это наши одноклассники. От мысли о том, что я узнаю в животных наших общих знакомых, внутри что-то трепетало. — Как ты понял? — спросил Антон придушенно. — Увидел, — я смотрел на хорьков, псов, норок и медведей… бобренка… я хмыкнул — они скалились, пускали вязкие слюни по шероховатым страницам, — эту не узнаю, — я пальцем провел по лохматой лисе, неоднократно мелькавшей на листах бумаги. Антон густо раскраснелся. — Не из нашего класса? — я с напускным безразличием перелистнул очередную страницу. Рыжина сменилась серостью — на листочке волк. Все такой же озлобленный, со сморщенной в гневе мордой, рычащий, а взгляд темный-темный. В нижнем уголке крохотная зарисовка портрета — лицо человечье. Мое. Я почесал затылок. Повернулся на Петрова — тот пунцовый, багровый, уже пятнами пошел. Я снова вернулся к рисунку, но разглядывать смог всего полминуты. Неловкость закладывала уши, будто температура в комнате поднялась до сорока. — Тебе пора. Я вдруг заметил, насколько близко моя рука лежит к его бедру. Задев мизинец, он спрыгнул со стола и сбежал на первый этаж. Я молча моргал в стену. Потом бросил жадный взгляд на картинку, пытаясь запомнить все детали сразу, и еще раз наскоро пролистал все страницы блокнота. Спустился на первый, в тишине оделся, обулся. Взялся уже за ручку двери даже. Петров провожать не пришел — наверняка взгромоздился на кухонный стул, уперевшись лбом в колени. Я вслушался. В глухом молчании мой голос прогремел слишком низко и громко: — А мне понравилось. И сразу же вышел. Ну, что сказать, зассыковал я реакцию его смотреть. Сбежал. По дороге домой думал мало. Единственное, что крутилось в голове: «Это единственный человеческий портрет во всем блокноте.»