Художники рисуют чувствами

Чонгук остался у Тэхена еще на три дня. Эти слова перестали быть просто фактом и превратились в хрупкую мантру, в доказательство того, что мир может быть не таким, каким он был всегда. Утро начиналось не с ледяного паралича, а с теплого дыхания на затылке и спутанных волос, пахнущих шоколадным шампунем и домашним покоем. Тэхен ловил себя на мысли, что улыбается прежде, чем осознает почему. Казалось, что Чонгук одним своим присутствием зацементировал трещины в его реальности. И в этом была самая страшная ловушка — чем крепче становилась эта новая жизнь, тем громче звучало в нем прошлое. Кошмары пришли исподволь. Сначала это была просто тревога, беспричинная и знакомая. Потом — смутные образы: мокрый асфальт, отражение уличных фонарей в лужах, как слепые глаза. А затем появился звук. Не грохот, а глухой, мягкий, органичный удар, после которого наступала та самая оглушительная тишина. Он просыпался с этим звуком в ушах, с таким учащенным сердцебиением, что казалось, грудная клетка не выдержит. И каждый раз его взгляд в темноте натыкался на профиль спящего Чонгука. И каждый раз мысль билась, как раненная птица о стекло: «Он здесь, потому что не знает. А если узнает?» Знаки внешнего мира пришли неделю спустя, когда иллюзия стабильности была особенно сильна. Они лежали на полу в комнате Тэхена, разглядывая старый альбом с фотографиями из поездки в Эрзурум. Чонгук ворчал, что водопады на снимках выглядят фальшиво. Тэхен молчал, наслаждаясь его голосом. Его телефон, лежавший экраном вверх на ковре, вибрировал от уведомления. — Ого, — равнодушно протянул Чонгук, бросив взгляд на экран. — Ты в «Людях поблизости» сидишь? Какая-то девушка тебя ищет. Новое лицо в городе, что ли? Лед пронзил Тэхена от макушки до пяток. Он медленно, как будто сквозь плотную воду, повернул голову. На экране светилось имя приложения для анонимного общения, которое он не открывал месяцы. И одно-единственное новое сообщение: «Ким Тэхен? Это насчет той ночи. Нам нужно поговорить». Мир сузился до размера экрана. Время замедлилось, позволив ему прочесть строчку раз, другой, третий, пока каждая буква не впиталась, как кислота. Его нашли. — Что такое? — Голос Чонгука прозвучал будто из другого конца туннеля. Он уже не лежал, а сидел, прислонившись к кровати, его брови были слегка сведены. — Тэхен? Ты похож на привидение. Тэхен выдохнул. Выдох был сдавленным, прерывистым. Он нажал на экран, чтобы погасить его, но палец дрожал так, что он промахнулся. Телефон упал на ковер с глухим стуком. — Ничего, — выдавил он. Голос был чужим, плоским. — Спам какой-то. — Спам по имени и фамилии? — Чонгук не повышал голоса, но в его тоне появилась та самая мягкая, но неумолимая настойчивость, которая заставляла Тэхена раскрываться раньше. — Кто она? Чонгука чуть укололо это уведомление. О чем говорит эта девушка? Кто она ему вообще? — Не знаю. Неважно. Тэхен поднялся, отшатнувшись от телефона, будто от чего-то опасного. Ему нужно было пространство, воздух. Он шагнул к окну, упираясь ладонями в холодный подоконник. За стеклом плыл обычный серый день их города, но теперь он казался сценой, на которой вот-вот сорвётся декорация. — Тэхен, — Чонгук встал и подошел к нему, но не прикоснулся. Он чувствовал барьер. — Говори. Что за «та ночь»? Этот вопрос прозвучал как приговор. Все, что Тэхен строил эти недели — доверие, покой, надежду на переезд в Сеул, на жизнь без масок — затрещало по швам. Внутри него вспыхнул дикий, панический гнев. Не на Чонгука, а на себя, на ту девушку с экрана, на всю эту несправедливую игру. — Почему ты всегда лезешь? — Он резко обернулся, и в его глазах, обычно таких скрытых, бушевала настоящая буря отчаяния и ярости. — Почему тебе всегда надо копаться, докопаться? Может, мне просто не хочется об этом говорить? Может, есть вещи, которые лучше не трогать? Чонгук отступил на шаг, пораженный не столько криком, сколько его интонацией — в ней была неподдельная, животная боль. — Я лезу, потому что вижу, что тебе плохо, — тихо, но твердо сказал Чонгук. Его глаза-бусины потеряли свой теплый блеск, в них читалась только растерянность и растущая тревога. — Я здесь для того, чтобы быть рядом. Но я не могу быть рядом с призраком. С тем, кто от меня отгораживается стеной из какого-то «спама». — Ты не представляешь, о чем просишь! — Тэхен сжал кулаки, ногти впились в старые шрамы на ладонях. В голове пронеслись обрывки: запах алкоголя и бензина, визг тормозов, белое платье, мелькнувшее в свете фар, и потом… эта тишина. Та самая, из его кошмаров. — Ты думаешь, я прячу какую-то дурацкую школьную тайну? Из-за которой краснеть? Это нечто другое, Чонгук. Это то, после чего люди не смотрят друг другу в глаза. Чонгук замер. Весь его легкий, принимающий мир, его философия цветов и красоты в мелочах — всё разбилось о каменное выражение лица Тэхена. Он вдруг с леденящей ясностью осознал, что за маской циничного мудака и ранимого парня, которого он полюбил, скрывалась бездна. Настоящая, темная, пугающая. — Ты что-то сделал, — не спросил, а констатировал Чонгук. Его голос был безжизненным. Признание повисло в воздухе между ними, тяжелое и необратимое. Тэхен смотрел на него и видел, как в тех самых глазах-бусинках, которые для него стали символом спасения, сначала погас свет, а потом появилось что-то новое. Не отвращение еще. Пока нет. Но холод. Осторожность. Барьер. — Да, — прошептал Тэхен, и это слово стоило ему всех сил. — Я сделал. И теперь она меня нашла. Или кто-то за нее. Чонгук молчал. Он смотрел на Тэхена, но, казалось, уже не видел того человека, который просил его остаться. Он видел незнакомца, нависшую над ними угрозу и руины того доверия, которое они с таким трудом выстраивали. Он медленно кивнул, скорее самому себе, и его взгляд упал на забытый на полу телефон. — И что теперь? — спросил он, и в его голосе не было ни поддержки, ни осуждения. Была только пустота и вопрос, на который у него самого не было ответа. Тэхен понял, что получил то, чего боялся больше всего. Знак свыше пришел — в виде сообщения из прошлого. И начать менять жизнь теперь означало не переезд в Сеул, а разбор этих руин. Но самый страшный знак был в глазах Чонгука. В них больше не было той безоговорочной веры, которая заставляла его дышать полной грудью. Доверие было разрушено. И он сам стал молотком, который его разбил.