я смотрю в окно и вижу свет

— И ещё кое-что, — со вздохом заводит Уилсон, когда до Хаусова кабинета остаётся четыре шага. И говорит так небрежно, между делом, словно ему это только что в голову стукнуло, а не терзает с прошлой ночи. — Давай пока не будем распространяться о том, что мы... Он выразительно поднимает брови – ну, ты ведь понял, а я в больнице слишком замечательный, чтобы обсуждать подобное в людном коридоре. Хаус поднимает брови в ответ и прокладывает себе дорогу тростью, надеясь заехать ею кому-нибудь по ногам. Дёргает подбородком в немом вопросе и сразу же морщит нос – бездельницы, гордо называющие себя медсёстрами, щебечут у стойки в начале девятого и отвлекают его от звука смущённого Уилсона. А у такого Уилсона есть своё неповторимое звучание. Эти нотки в его голосе, слегка паникующие, сплетающиеся в совершенный стан, слушать особенно приятно. Это бодрит и поднимает дух с утра не хуже чашки кофе. Уилсон, уже в нужной кондиции отчаяния, в ответ на Хаусово "О чём ты?" делает неописуемый жест руками, который у него каждый раз получается на новый лад, сжимает и разжимает пальцы в кулаки. Затем укладывает их на пояс брюк, глажка которых сегодня заняла не меньше сорока минут. Если бы Хаус знал, сколько времени уходит на Уилсонову возню с утюгом и какое это в принципе ужасающее зрелище, посочувствовал бы его бывшим жёнам, всем троим. Перспектива стать четвёртым в списке, чья жизнь пойдёт под откос после штампа в паспорте, Хауса не пугает. Из них двоих Уилсон больше походит на хлопочущую над завтраком жёнушку, что и объясняет каждый его неудачный брак. Где это видано, чтобы супруги дрались за место у плиты и сковородку? — Я всё равно не подберу для наших отношений слово, которое вписалось бы в твой нигилизм, — Уилсон сдаётся чересчур быстро. Он останавливается у кабинета и неуютно обхватывает себя руками. — И даже если попробую, пытаться буду до обеда. Ему неловко. И жестикуляция его, до того абсурдная, что даже милая, которой Уилсон возмещает несказанное вслух, этим и насыщена – непониманием, как теперь себя вести. Наверное, так, как раньше? Хаус тоже не знает. Не доводилось ещё ему коротать холодные ночи с лучшими друзьями в обнимку. Зато он, виртуоз в увиливаниях, умелей прячется за чередой острот и обещанием презентовать Уилсону кухонный чепчик. Хаус не до конца представляет, что сподвигло бы здорового человека без дула пистолета у виска связать себя с таким, как он. Приходится предполагать. По видимому, Уилсон мазохист, готовый мириться с каждой его выходкой, плохой мальчик (но охренительная жена) и далеко не майское солнышко, пускающее всей больнице пыль в глаза. Впервые за последний десяток лет Хаусу неинтересно, когда запас Уилсона в Уилсоне иссякнет. Ему любопытно. Как и сам Уилсон, пересёкший рубеж в три развода, наблюдает: поубавится ли в Хаусе Хауса, чтобы их совместный эксперимент продолжить. У них на груди – таблички, которые сплетаются невидимой паутинкой: в отношениях уже 13 часов 44 минуты. Хаус держится за ручку двери, когда слова Уилсона, вежливо постучав по черепной коробке, до него доходят. С Уилсоном насколько легко бывает, настолько и соображать сложно. Это раздражает. Мысли рядом с ним, даже прилично одетым, скатываются в шерстяной клубок. Перед Уилсоном, как и перед кем-либо другим, казаться неприступным циничным ублюдком просто. Только не нужно. У него, в отличие от легендарного "кого-либо другого" целый арсенал способов дать Хаусу отпор, который прошлой ночью пополнился ещё одним. Нежность заставила его захлебнуться благодарной ненавистью к каждой женщине, посмевшей Уилсону отказать. И ревностью, горчащей, но привычной, которая имени раньше, до "них", не носила. Ни одна из идиоток-бывших не додумалась дать Уилсону кухонный карт-бланш и так и не сообразила, кого и чего лишилась. — Ну, позовёшь, когда дойдёшь до "переспали", — расслабленно дёргает плечом Хаус. Отшутиться легче, чем потянуть за нитку, размотать цветной запутанный колтун. — А я пока на Формана наору. Уилсону есть дело до чужого мнения. Ему хочется казаться лучше, чем он есть на самом деле, той версией мужчины, в которую неизбежно превращаются под конец четвёртого десятка. Хаус видел, как мысли пенились у него под кожей, бились у виска ещё когда они, разморенные, валялись в кровати. Время от времени Уилсон оглядывается через плечо, сверяясь с реакцией окружающих, будто все уже знают. Будто Хаус втайне от него взобрался на стойку ресепшена и сделал объявление, кто вчера, с кем и чем занимался. Его, похоже, заботит, что подумает о нём Элис из Кардиологии и ещё сотня докторов, медсестёр и санитаров, которым – приготовься удивляться, Уилсон – побоку, с кем он спал, спит и будет спать. У него репутация такая, любимого всеми доброго мученика гетеросексуальной ориентации, никто не отрицает, что первое – следствие второго. И думал Уилсон слишком громко, как только улёгся на подушку, любезно одолженную Хаусом, который, переваривая произошедшее, даже заткнулся на пятнадцать минут. Съедутся ли они? Это теперь отношения? Сообщить об этом Кадди или продолжить строить из себя лучших друзей-холостяков? Он уже тогда терялся, как реагировать, когда кто-нибудь о них узнает. У Хауса в тот момент на уме вертелось единственное важное осознание: У меня Уилсон в постели. Голый. Этот самый Уилсон, гораздо более непоколебимый и одетый, чем вчера, дожидается, пока люди пройдут мимо и тычет в Хауса пальцем – вау, Джимми, давай полегче, я ведь не железный. — Ты будешь молчать, — цедит он через зубы, наивно полагая, что произведёт какой-нибудь эффект. Словно ему снова двадцать восемь и надежда своей дружбой Хауса перевоспитать себя ещё не похоронила. — Вот привыкнем и тогда... Тогда что-нибудь придумаем. Привыкнуть – слово на самом деле подлое и неуместное, потому что они оба давно уже друг к другу привыкли. Теперь придётся привыкать заново, но этот способ притираться гораздо приятнее предыдущего. В нём много волос Уилсона, его смущённого смеха и смазанных поцелуев в подбородок. Он вчера засыпал, дыша Хаусу прямо в ухо и обняв его поперёк груди, а на все возражения, ленивые и неохотные, только отмахивался. И ощущались его руки, пробравшиеся под футболку, естественно и органично, как будто Уилсон спал так, у Хауса в постели и в шее, уже десятки раз. Хаус, скривившись, случайно шевельнулся – от неожиданности. Его так крепко и надёжно, до жалобного треска рёбер, ещё не обнимали – и чуть не лишился хватки на талии. И поклялся себе в то мгновение, что если потревожит Уилсонов сон ещё раз, то завтра же сиганёт из окна кабинета Кадди. Чтобы и себе в наказание, и ей напоследок нагадить. Но Кадди может и дальше любоваться не заляпанным гениальными мозгами тротуаром, или чем она там обычно занимается, потому что Хаус своё обещание сдержал. У него наверняка сместились нижние рёбра и атрофировалась правая рука, которой не повезло провести ночь под подушкой. И одна только вещь оставляет его в потрясающей прострации. У Хауса молчит нога. Чёлка падает Уилсону на лоб от приветственных кивков коллегам, встреченным по пути. Её хочется сдуть, прямо посреди коридора, полного снующего вперёд-назад персонала, наплевав на реакцию команды, которая уже оккупировала кабинет. Хаус прикидывает, заехал бы ему Уилсон по роже, попытайся он, или стерпел бы, потому что солнышки руки не распускают? На губах у Уилсона застывает металлическая улыбка, сплошное напряжение губ. В ней – обещание прогнать Хауса спать на неудобный диван в гостиной и больше никогда не делиться с ним своим ужином. С него станется качать права уже на второй день отношений. Но Хаусу это в нём нравится – его умение давать отпор, та способность, которая Кадди, Чейзу и Кэмерон снится в сокровенных мечтах. Это то, что выделяет Уилсона из бесформенной толпы снятых под копирку клонов. Это было тем, что вчера заставило Хауса ответить на его поцелуй. Форман суетится в кабинете, удерживает кипу результатов анализов, большая часть из которых – пустая трата времени и денег. Не иначе взял всю вину, пока ещё не предъявленную, на себя и крутится у стола порочной троицей вместе с Чейзом и Кэмерон. То, что влетит в любом случае Форману – постулат. Можно даже без повода, за глаза красивые. Засранцы научились этим пользоваться и спасает их от выговора только тонкая стеклянная перегородка. Но Хаусу вдруг кажется, это будет уморительно. Кэмерон ведь неделю в подушку прорыдает, когда узнает, что шансов на его задницу у неё больше нет. Каждый здоровается с Хаусом по-своему, кто-то вяло улыбается, а кто-то закатывает глаза, приветствуя – и что вы вообще себе позволяете, доктор Чейз? Хаус, абсолютно не заинтересованный в поддержании Уилсонова монолога, перехватывает взгляд Кэмерон, наблюдающей за их семейными разборками. Подмигивает ей. В стиле – вижу, что ты бездельничаешь, сейчас дослушаю Уилсона и всыплю тебе по первое число. Уилсон беспокоится без повода. Были бы эти трое хотя бы вполовину такими хорошими специалистами, какими себя считают – и без всяких объявлений об отношениях обо всём бы догадались. В противном случае, какие из них тогда диагносты? Уилсон действительно преображается. Уходит в ненавязчивую мягкость, поверхностную, но невооружённым глазом незаметную. Они с Хаусом словно магниты, сине-алыми боками цепляющие мелкие железки, которые столкнулись противоположными полюсами, синхронизировались и каждый их атом наполнился спокойствием. От Уилсона, раздражённого не по-настоящему, просто спуску Хаусу нельзя давать, пахнет именно этим – умиротворением. Как будто “Я прощу тебе всё, что бы ты не учудил” у него, как уверенность, не только укрепилась, но и мигает над головой неоновой вывеской. Хаусу тоже поспокойнее, факт чего сам по себе настораживает. Может, Форман сегодня даже останется необруганным. Почаще бы им с Уилсоном так. Контакт налаживать. Уилсон притворяется, что не замечает, как Хаус делает шаг вперёд, оттесняя его к двери в свой кабинет. Становится вплотную, достаточно близко, чтобы загородить Уилсона от кудахтающих у стойки медсестёр, но недостаточно, чтобы клюнуть его в щёку на прощание. Таким, наверное, и должны заниматься парочки. Когда-нибудь Хаус поедет крышей настолько, что рискнёт. Непременно огребёт от Уилсона, затем от Кадди за привселюдное выяснение отношения, затем ещё раз от Уилсона, но останется абсолютно довольным. — Это только между нами, — напоминает о своём присутствии Уилсон, по-новому мягкий и этим соблазнительный. — Хорошо? Он поднимает взгляд и Хаусу начинает давить на лёгкие. Отчего-то раньше ускользало от внимания, насколько Уилсон цветной среди серой массы человеческих лиц. Глубоко глядя ему в глаза, Хаус кивает так, как все девчонки любят. — Конечно, — соглашается он со всей серьёзностью, думая при этом, что они теперь могли бы затыкать друг друга поцелуями при намёке на разгорающийся спор. Плечи Уилсона немного расслабляются. — Я никому, Уилсон. И наваливается всем телом на плечо, которым опирался на дверь. Команда оборачивается неохотно, кислая, как забродившее молоко. Никому не льстит становиться следующей подушкой для битья, как только Уилсон уползет в свой кабинет. — Эй, все! — окликает их Хаус, приветственно помахав тростью. Даже Форман устало поднимает взгляд, готовый ко всему дерьму на этой планете и на любой другой. — Угадайте, кто теперь вместе. Со стороны команды приходит недоумённая тишина. Чейз задумчиво хмурит брови, словно корпит над математической задачкой, Кэмерон деловито потирает подбородок. Уилсон же остаётся стоять в дверях, на пороге, ни туда, ни обратно. Хаус понятия не имеет, откуда он своё изумление продолжает черпать спустя годы их дружбы. Как будто у него где-то там, за пазухой, неиссякаемый источник доверия, который Кэмерон бы назвала любовью. Уилсон наступает на свои любимые грабли, не в первый и даже не во второй раз разбивающие ему лоб. Хаус остаётся собой и в отношениях. У Уилсона в изогнутых бровях, которые не понимают, хмуриться им или с возмущением взлетать на лоб – а меня ведь предупреждали, чёрт, да я сам себя предупреждал! Хаус, вежливо отодвинувший Чейза со своего пути тростью, разваливается за столом, сверяется мельком с реакцией Уилсона и сразу же дёргается с вызовом, мол, давай, сопротивляйся мне, конфронтируй. — А что? — интересуется он и обводит тростью команду, не понимающую, как себя вести. — Им тоже нельзя было знать? Уилсон. Да они же мне как дети родные. Хаус понимает, что где-то перегибает палку, а терпение Уилсона не по орбите космической кружит, а уже на горизонте. Но просто не может ничего поделать. Уилсон в принципе его пьянит, одним собой и опасным прищуром глаз, который обещает весёлую ночь, и в половину не такую приятную, как прошлая. Да он и сам накачан той же дрянью, приторной и вязкой, что и Хаус, и мозги у них по этой причине не соображают. Как и у каждого человека, чем-то новым увлечённого. Влюблённого. Просто по уши втрескавшегося. Кэмерон приходит в себя быстрее коллег по несчастью. Она снимает очки и слепо ищет футляр в кармане больничного халата. — Погодите, — она делает большие кукольные глаза и переспрашивает, чтобы убедиться, что правильно всё поняла. — Вы с Уилсоном?.. И оборачивается через плечо к Уилсону, который всё ещё раздумывает, прикрыть за собой дверь в кабинет или плестись паковать чемоданы в Мексику. Форман и Чейз оборачиваются вслед за Кэмерон с одинаковым недоверием на лицах. Хаус тоже приценивается – нет, ну искреннее удивление отыграл на десять из десяти, Уилсон, горжусь. Кадди, у которой, кстати, лопнет левый глаз, когда она узнает, что двое её лучших неженатых друзей нашли утешение друг в друге, наивно вознадеется, что дисциплина Уилсона Хауса исправит. И непременно разочаруется. Он только несноснее станет, когда удостоверится, что ждёт его теперь по возвращению в квартиру. Хаусу даже сейчас вдвое, если не втрое больше не хочется всего этого – текущих носов, грудного хриплого кашля, стонущих пациентов и потешных мордашек Чейза и Кэмерон, заглядывающих ему в рот за каждым словом. Вернуться бы домой, на залитую светом кухню и зацеловать толкающего его на чепуху Уилсона ещё там, не успев сбросить с себя уличное пальто и шарф. И это всё – в качестве извинений за свой длинный язык и стремление весь мир нагнуть, похваставшись, какая партия ему в любовники досталась. Уилсон, как для человека, которого предали в сорок первый раз только за это утро, довольно быстро берёт себя в руки. Хаус наблюдает, как он прикрывает глаза, прижав ладонь ко лбу, а под веками мелькают цифры – от единицы до девяти. — Не верьте ничему, что он говорит, — на чаше весов перевешивает первый вариант выхода из положения и Уилсон вспоминает, что тоже умеет разговаривать. — Кроме того, что мы вместе. Потому что это, — он смотрит на Хауса, затаившегося невинной горной ланью, — Правда. Его тяжёлый вздох проходит через пять стадий принятия, настолько жалобным и “Поверить не могу, что это действительно происходит” он получается. Хаус на всякий случай отодвигается со своим стулом подальше, вглубь комнаты, для драматического эффекта перед притихшей троицей. Максимум, на который Уилсон прилюдно способен – проглотить обиду, развернуться на сто восемьдесят градусов и удалиться зализывать раны. Зато дома начнётся историческая реконструкция взятия Бастилии. — Он ещё стесняется, — по секрету сообщает Хаус Форману доверительным шёпотом и забрасывает ноги на стол. — Поэтому давайте без деталей. Форман, ничуть не впечатлённый, фыркает себе под нос, ещё раз сверяется с Уилсоном и убеждается, что это не первоапрельский розыгрыш, выпавший на шестнадцатое февраля – серьёзно? Хаус? Ну вы, конечно, даёте. Кэмерон деланно безразлично ведёт плечом, сгоняя наваждение: они все здесь взрослые люди всё-таки, но роняет между делом: — А давно пора. Она скрещивает руки на груди в излюбленной позе пассивно-агрессивного Уилсона, у которого Хаус свистнул бумажник дважды за обеденный перерыв. Кэмерон всегда так – ляпнет и сама же этого испугается. Хауса после её слов передёргивает одновременно с Форманом, отчего его передёргивает ещё раз, в этот раз от отвращения. Он не видит – скорее, чувствует – шевеление Уилсона за спинами команды, который, щурясь, укладывает руки себе на пояс. Лучше смущённого Уилсона с горящими ушами может быть только Уилсон сердитый, раздражённый, вынужденный выбираться из ямы, в которую угодил по Хаусовой вине. — Давно пора? — уточняет он севшим голосом, в душе надеясь, что ослышался. К выкидонам Хауса Уилсон привык. С выкидонами от Кэмерон он повесится. Хаус, выпрямившись на своём стуле, опирается на локоть, подаётся вперёд, вплотную к Кэмерон. Не потому, что её слова напоролись хоть на какой-то отклик в его сердце. Просто чтобы вспомнила, что на их с Уилсоном фоне она ещё лапу слюнявит и пеленки портит в детских яслях. Форман расплывается в ухмылке, неприятной и снисходительной, адресованной “бедолаге” Уилсону – если он вас заставляет, моргните два раза. Хаусу это не нравится. Хаусу хочется схватить трость покрепче и заехать Форману по зубам, чтобы на Уилсона и взгляда поднимать не смел, и заодно Чейзу с Кэмерон бы пригрозил, просто так, для профилактики, чтобы не лезли в дела взрослых. И пусть только попробуют заикнуться, что Уилсон не такой пушистый и порядочный, каким кажется. У Хауса нет к нему завышенных ожиданий. Может, он слишком долго разглядывал этим утром Уилсона, уже почти одетого, что ему, оказалось, совсем не к лицу. И недостатки его, как те, что Уилсон подолгу занимает ванную и лезет целоваться по поводу и без, смазываются в мыльную нечёткость. Хаус битый час стоял в дверном проёме со странным ощущением – мне это не приснилось. Уилсон у плиты успел выложить блинчик на тарелку, обернуться и задать вопрос, который Хаус не расслышал и со второго раза. Просто всё казалось правильным. А Уилсон каким-то образом занял всю его кухню, ванную и спальню, пропахшую им от штор и до наволочки подушки. Кэмерон не выдерживает и тридцати секунд. Чувствуя затылком закипающего Уилсона и с Хаусом, одним своим взглядом способным её отчихвостить, она ожидаемо тушуется, обнимает себя покрепче. — Я не... Просто мысли вслух, — оправдывается, обернувшись к Уилсону, потому что Хаусу в глаза Кэмерон сейчас бы не посмотрела, даже если бы ей отвалили несколько сотен баксов. А от Уилсона можно хотя бы предположить, чего ждать. — Доктор Кадди так сказала, вот я и... — Доктор Кадди? — Уилсон так сильно сжимает челюсти, что белеет. Он, позабыв про то, что сердится на Хауса и предаётся мечтаниям о вендетте, подходит ближе, протискивается ко столу в поисках поддержки – как вообще все могли узнать ещё раньше нас? Хаус смотрит в ответ не менее возмущённо. Ему тоже обидно быть не первым и, как оказалось, даже не вторым. Он обводит взглядом всех собравшихся: взвинченного Уилсона, Чейза, Формана. У Кэмерон на лице – сплошные глаза, огромные и виноватые, сожалеющие, что их хозяйка в принципе рот сегодня открыла. — Обязательно разузнаю, что эта старая развратница о нас нафантазировала, — клянётся в сердцах Хаус, чтобы успокоить Уилсона – самому интересно. И надо же кому-то отстоять честь этой прекрасной задницы перед начальством. Он замечает мнущуюся Кэмерон. — И ай-ай-ай, доктор Кэмерон. Та в ответ упрямо расправляет плечи, поднимает глаза. У неё на самом деле неплохое будущее, ещё несколько лет в местной диктатуре и ей можно будет доверить отделение. На пару дней. В декаде. Хаусу она бы даже нравилась, если бы проскальзывающие циничные замашки не напоминали ему его самого. Но во взгляде, который Кэмерон посылает Уилсону – сочувствие. Знала бы она, что это именно Хаус подскочил сегодня утром от ревущего во всю мощь электромотора фена, то жалела бы уже его. Они все ещё раз переглядываются впятером прежде, чем приступить к работе. Хаус рассматривает Формана, невозмутимого, спокойного настолько, что разверзнись перед ним сейчас почва, чтобы явить Нью-Джерси второй разлом Сан-Андреас, он бы только руками развёл и проворчал “Как же вы нас, Хаус, достали”. — Думал, ты больше удивишься, — признает Хаус своё поражение, отмахиваясь от лезущей в голову ерунды. Если они с Уилсоном поженятся, то Кадди обязана будет объединить отделения Диагностики и Онкологии под их началом. Просто так. Чтобы эти трое, Форман, Кэмерон и Чейз, передрались за должность заведующего, когда они уйдут на пенсию. Форман не остаётся в долгу. — Привык разочаровывать ваши ожидания, — он выуживает папку из стопки документов. — У нас новый пациент. Девушка, девятнадцать лет. Ретроградная амнезия и... — Вот зря я с тобой заговорил, — Хаус даже не смотрит в анамнез счастливицы, угодившей в Принстон-Плейнсборо. — Кто-нибудь ещё? Мнения? Хаусу хочется зрелищ и внимания. Чтобы ему вслед в коридоре оборачивались и проклятия шептали. Помнили, что заведующий Онкологией принадлежит ему и контактировали с ним только под страхом загреметь в Травматологию. Он не привык своё с кем-нибудь ещё делить. Особенно настолько уникальное и домашнее, существующее в единственном экземпляре, как Уилсон. Чейз, молчавший дольше всех в кабинете с Хаусова объявления, понимает, что грядёт его звёздный час. Он прочищает горло, одёргивает рукава рубашки под халатом, поглядывая на начальника. — Так и что вы вместе? — интересуется участливо, с неподдельным любопытством. Как будто большая часть его жалованья выдаётся не за удовлетворение хотелок Хауса. — Работали? Куда-нибудь сходили? Чейз застрял в эмоциональном диапазоне подростка, который прячет от родителей красные глаза – да, курил, нет, больше не буду. И за внимание начальства при жизни бы пожертвовал своё тело медицине. Хаус уже полгода раздумывает, как бы этой его слабостью воспользоваться. Форман поднимает глаза к потолку, не понимающий в принципе, какие грехи он в этой больнице отмаливает, но, наверное, самые тяжкие и жестокие. Уилсон мысленно бьётся головой о стену: нужно было уходить сразу же, как Хаусу засвербело похвастаться. Кэмерон единственная, кто наклоняется к Чейзу всё объяснить. Она – его потерянная в младенчестве сестра, слишком часто в своих суждениях они сходятся. Хауса эта их связь раздражает. Поэтому он рассекает тростью воздух между ними, заставляя их отшатнуться друг от дружки. — Ну-ка не подсказывать, — строго чеканит он и, имитируя барабанную дробь, стучит наконечником трости по столу. — И премию самого медленно соображающего доктора получает... Доктор Чейз, ваша версия, кто? Чейз, настороженный тем откликом, что его слова вызвали, далёк от медленно доходящего. Специалист с редкими взлётами и частыми падениями, посредственный. Но самое страшное – послушный, что Хауса от него, как и попытки косить под склочного и бесчувственного, отвращают. Он не кусается взаправду, не огрызается в ответ, когда его драконишь, а ещё считает остальных слепыми идиотами. Словно никто не замечает новый одеколон, не его, чужой, более насыщенный и резкий, чем ему по вкусу, и что рубашки Чейз носит только с высоким воротником, застёгивая пуговицы до последней. Хаус ставит перед ним ультиматум уже в конце недели: либо ухажёра меняй, либо рабочее место. И он давно не видел, чтобы кто-нибудь так смущался на двадцать девятом году своей жизни. Хаус ждёт отклика от Уилсона, хоть какого-нибудь, одними глазами спрашивает: "А зря мы Чейза в детдом не сдали, пока можно было, правда?". — Хорошо, если ты действительно хочешь знать, — с грузом просветителя заблудших умов на плечах начинает Хаус и смотрит на Уилсона, который мог бы уже десять раз хлопнуть за собой дверью, сделав всем на прощание неприличный жест. Но предпочёл остаться – так мило, что теперь мы оба в ответе за тех, кого я приручил нанял – и сейчас бросится объяснить Чейзу, у кого из них с Хаусом пестики, а у кого тычинки. — Помните, что бы он ни сказал, — бестактно вклинивается Уилсон в воспитательный процесс, — я публично это отрицаю. — Мы шагнули на новый этап наших отношений, — пробует почву Хаус, внутри ликуя, потому что спектакля лучше у него за всю жизнь не было. — Теперь мы ужинаем вместе. Завтракаем. Остаёмся друг у друга ночевать, — он загибает пальцы специально для таких как Чейз, Форман и Кэмерон, чтобы те мозги свои без повода не напрягали. Им же ещё с этими скудными наборами век коротать. — Сплетничаем у вас за спинами. О, ещё готовим план свержения Кадди. Каждый пункт из перечня добавляет Уилсону седых волос в шевелюру. Хаус засматривается на него, не стеснённый присутствием посторонних. Ему и нечего стесняться. Только он к примеру знает, что у Уилсона под рубашкой, на ключице, оставленный Хаусом укус. И никто другой об этом не услышит, потому что о таком не треплется даже Хаус. — Хорошо, — Чейз аккуратно кивает, пребывая в явном замешательстве. — И чем это отличается от предыдущего вашего этапа? Болтающаяся уже четверть часа сумка грустно съезжает Уилсону на плечо. Там – контейнер с блинчиками, утренними, пахнущими их кухней, которые Хаусу сегодня уже не достанутся. Не заслужил. Уилсон, всерьёз вознамерившись взяться за Хаусово воспитание, поощряет его лакомством за хорошее поведение и ведёт себя с ним, как с собакой. Даже хуже. Собакам хотя бы пузико и за ушком чешут, Уилсон себе таких вольностей не разрешает. Хаус ему за это мстит. Выпутывается из его рук ночью, когда Уилсон медлит с поцелуем в щёку, показательным, закрепляя свои на него права. Хаус демонстративно морщится, мол, что за сопли развёл, Уилсон, подбери, а то уже капает, но только потому, что не обидеться не может. Он тоже нежничает, но по-своему, когда убедится, что свидетелей не наблюдается. Уилсон тоже должен уснуть – а спит он, как и все люди, абсолютно себя не контролируя, не отвечая за свои конечности, горячий, как тысяча солнц. И при этом не видит и не слышит, как сосредоточено Хаус перебирает его волосы. Или, Хаусу в наказание, Уилсон разделит божественные блинчики – нет, серьёзно, есть хоть что-то, с чем твои руки справляются менее, чем идеально? – между Чейзом и Кэмерон, потому что Форман снова сделает вид гордого и одинокого, от их домашних распрей далёкого. Чейз блинчиков не коснётся, даже если Уилсон лично их ему предложит – горький опыт знакомства с Хаусовой ревностью. А вот Кэмерон бы с удовольствием распотрошила контейнер у него на глазах, да ещё бы сироп кленовый попросила. Ей, наблюдательнице, нравится встревать между ними с Уилсоном – коротнет или нет? Видимо всё ещё не простила Хауса, который её отшил. Хаус уже открывает рот, чтобы Чейзу в ответ съязвить, посоветовать вернуться в свою детскую песочницу, подружек своих лучших, Кэмерон и Формана, забрать с собой и дать родителям отдохнуть, но заставляет себя остановиться. — И правда, Уилсон, – он склоняет голову влево. Чейз бьёт не в бровь, а в глаз. — Чем же? Уилсон поднимает руки в сдающемся жесте. Хаус впервые на своей памяти не испытывает по этому поводу никакого триумфа. — Я ухожу. — Уже? — Хаус вскакивает со своего стула чересчур резво для человека с официальным статусом инвалида. — После всего, через что мы с тобой прошли? Уилсон не станет устраивать с ним разборки перед его командой. Во-первых, не хочет подрывать их репутации перед подчинёнными, во-вторых – всё интересное откладывается на вечер, когда чужих ушей не будет поблизости и никто не засвидетельствует, как заведующему Диагностическим отделением всыплют. Если Хаусу позволят остаться ночевать у себя дома – уже хорошо, но он соврал бы, если бы сказал, что в Уилсоне это не обожает. Наградив Хауса тяжёлым взглядом напоследок – и я тебя тоже, Джимми – Уилсон прикрывает дверь. Чейз, Форман и Кэмерон провожают его спину взглядами. — Говорил же – стесняется, — вздыхает Хаус и неодобрительно цокает языком команде, словно это они здесь Уилсона до белого каления доводили. Он выхватывает папку с делом у мрачного Формана из рук. — И не смотри на меня так. А Кэмерон почему-то улыбается, несмело, но искристо. — А я за вас рада, — заявляет она вот так просто, снова бойкая и жизнерадостная, на Хауса совершенно не похожая. Хаус сочувственно хлопает её по руке, опасаясь, как бы Кэмерон не расплакалась на почве счастья за них с Уилсоном. Потому что тогда придётся сменить кабинет и начать посещать психолога. — Ну, не расстраивайся, — жалобно изгибает он брови и тянет гласные. — Ты ещё обязательно кого-нибудь встретишь. Но с Уилсоном тебе, детка, не тягаться. У Кэмерон за плечом просыпается Чейз. Он в волнении облизывает губы, пару раз открывает и закрывает рот – приятно видеть, как шестерёнки в его черепе вращаются, запуская мыслительный процесс. — Боже мой, — наконец выдавливает Чейз из себя и смотрит на Хауса так, словно тот продефилировал перед всей больницей в платье. — Вы с Уилсоном вместе, в смысле вместе. Он сводит ладони друг другу и демонстрирует их всем собравшимся. Хаус на всякий случай кивает – а то сейчас опять не в том направлении уйдёт. — О. Хорошо, ладно. Здорово. Я тоже рад за вас, — сразу же выпаливает Чейз, потому что Кэмерон и Форман переглядываются так, что ему становится не по себе. — Наверное. Хаус посылает ему пальцы-пистолеты. — А премию я тебе всё-таки выпишу.