У берегов Цусимы

Кирилл очнулся от того, что на него кто-то пристально смотрел. Он открыл глаза и поднял голову, мечтая размять затекшие руки, которые были привязаны к бамбуковой решетке чуть выше головы. Ноги ломило от неудобной позы – они были согнуты и Кирилл коленями упирался в циновку из тростника, рисунок которой впечатался в кожу, причиняя боль. Он был обнажен, но собственная нагота уже не смущала его, он привык к ней за то время, что находился в плену у сумасшедшего японца. Только упрямство не давало подчиниться этому садисту, а еще у Кирилла в голове почему-то прочно засела мысль, что, если он уступит хоть в чем-то, то уже никогда не сможет вернуться к Маше. Вспомнив о ней, Кирилл глубоко вздохнул, боясь улыбнуться, помня о том, что в прошлый раз его улыбка вызвала гнев у японца. Кирилл предпочитал не злить тюремщика лишний раз. -Что ты мне скажешь? – спросил японец. -Иди к черту, - пробормотал по-русски Кирилл. Японец предупредил, что если Кирилл не будет отвечать по-японски, то он вырвет ему язык. -Нет, - ответил Кирилл по-японски. Японец махнул рукой и тотчас же к Кириллу подошли слуги. В руках у них были бамбуковые палки, которыми они принялись избивать пленника, нанося удары по животу, груди, ногам. При чем били через разные промежутки времени, чтобы Кирилл не мог к ним подготовиться и до конца прочувствовал боль. Главный японец - Юдай – сел в кресло напротив и принялся смотреть на пытки. Кирилл знал, что имя Юдай означает «Великий герой», и почему-то именно сейчас в голове мелькнула мысль, что такое имя меньше всего подходит безжалостному убийце с холодными глазами. Но благоразумно промолчал. За каждые шутки, которыми Кирилл сначала осыпал японца, приходилось получать удары. А на его теле уже и так не осталось живого места, поэтому Кирилл лишь стонал, когда слуги особенно усердствовали. Наконец, Юдай приказал прекратить и снова задал вопрос: -Что ты скажешь сейчас, упрямец? -Нет. -Не думаешь ли ты, что сильнее меня? – засмеялся Юдай, но глаза его оставались холодными. Кирилл молчал, свесив голову на грудь. Юдай подошел к пленнику и ухватил того за подбородок своими жирными пальцами, заставляя посмотреть вверх. -Стоит тебе согласиться, и ты будешь жить в красивом доме, у тебя будут слуги, а за это ты станешь… Юдай не закончил, Кирилл перебил его: -Не продолжай, я помню. -И что ты решил? -По своей воле я никогда не лягу под тебя, ублюдок! -Подумай еще раз. Твоя жизнь в моих руках, я могу сделать с тобой все, что захочу. -Лучше убей… Я женщин предпочитаю, а не тебя, жирный боров! Юдай ухватил пленника за волосы и со всей силы приложил головой о решетку, к которой он был привязан. -Любишь женщин? А хочешь, я докажу тебе, что у тебя и на мужчину встанет? -Ты бредишь… Юдай отошел в сторону и кивнул. Тотчас же к Кириллу подошел маленький худенький служка и, поклонившись хозяину, склонился к паху Кирилла. Кирилл дернулся, стараясь уйти от контакта, но веревки держали его крепко. Когда губы служки коснулись члена, Кирилл зажмурился от ужаса, по его телу прошла дрожь отвращения. Служка вобрал в себя член пленника полностью и принялся сосать его, активно работая языком. Через некоторое время Кирилл осознал, что его член наливается и становится твердым под умелым ласками служки. Видя как пленник широко распахнул глаза, Юдай довольно заржал. -Ну, что я говорил? Лицо Кирилла залило краской, но он ничего не мог с собой поделать. -Я… нет… я не такой… я… - бормотал он в полной растерянности. -Видишь, ты любишь не только женщин. Почему бы тебе не разделить со мной ложе, голубоглазый? Ты же понимаешь разницу между пленником и моим любовником, для которого я сделаю многое. Кирилл чувствовал, что не может и далее сдерживать рвущееся наружу семя, и его ответ совпал с оргазмом: -Никогда! Кирилла перевели в Кронштадт на броненосный крейсер «Генерал-адмирал» под командованием Николая Викторовича Юнга, который первым делом поинтересовался у мичмана: -Почему вы ходатайствовали о переводе в Кронштадт? -Приказ руководства, - четко ответил Кирилл, смотря прямо в глаза каперанга. Тот покачал головой: «Ну, ну…» и снова уткнулся в бумаги. Потом поднял голову и спросил еще раз: -А если честно? Что там случилось в Гельсингфорсе? -Ни… ничего, - Кирилл судорожно сглотнул. -Хорошо, приступайте к выполнению своих обязанностей, мичман. Надеюсь, что вы хоть здесь неприятностей себе на голову не найдете. Интересно, какие неприятности имел в виду Юнг, когда предупреждал мичмана? Свою связь с молодой двадцативосьмилетней женой пожилого обрусевшего шведа, крупного гельсингфорского промышленника, Кирилл к неприятностям не относил. Он бросился в новые отношения, стараясь забыться. У него постоянно перед глазами вставала сцена, когда Мария, теперь уже Воздвиженская, демонстративно отвернулась от него, когда он попытался заговорить с ней на улице. Эта ее холодность резала по сердцу острее ножа. Кирилл тогда ясно осознал, что Маша потеряна для него навсегда. А виной всему была лишь одна попойка, которая и закончилась-то сопровождением в полицейский участок, а вовсе не объятиями докторши. Кирилл считал себя верным и ни в чем не виноватым. Одно время он даже думал сам обидеться на Машу и не вспоминать о ней, но почему-то не получалось. Ее лицо постоянно стояло у него перед глазами, казалось, протяни руку, и можно дотронуться до него… Кирилл, забываясь, протягивал руку и дотрагивался до лица… Но не Маши, а жены шведа. Та лишь кокетливо улыбалась, и Кирилл тотчас отдергивал руку, на душе становилось муторно, и хотелось напиться. Жена шведа своей связи с Кириллом не скрывала и тот даже с нетерпением ждал, когда же швед потребует от него объяснений, убьет или, на худой конец, набьет морду. Но служивший с ним на «Генерал-адмирале» лейтенант граф фон Крафц, из свиты жены шведа, куда помимо него входили солидные кавторанги, чиновники генерал-губернаторской канцелярии разных мастей и возрастов, объяснил: -Не надейся. Муж смотрит на ее адюльтеры сквозь пальцы. Ни ты первый, ни ты последний. -Даже так? -А ты думал, что такой исключительный? – засмеялся фон Крафц. – До тебя, одиночество ей скрашивал вон тот кавторанг. А до него… Кирилл поморщился: -Не надо. Мне это не интересно. -Как хочешь, - пожал плечами фон Крафц. От нечего делать Кирилл сошелся с фон Крафцем, они часто пили в одной компании таких же молодых и жаждущих развлечений морских офицеров. Кирилл пил, чтобы не вспоминать прошлое. Иногда из Гельсингфорса приходили письма от Гавлицкого, но он ни слова не упоминал о Маше, а сам Кирилл боялся спрашивать. Боялся узнать, что у той все хорошо и что она, о Боже, счастлива со своим алкоголиком каперангом. В январе 1904 года началась война России с Японией. Офицеры в кают-компании, не скрываясь, обвиняли в военных неудачах, сразу же постигших Россию, императора Николая II, называя его пренебрежительно «царскосельским сусликом». Моряки могли позволить себе такие вольности в отношении «помазанника божьего», так как на флоте существовало братство, и ни одно слово, вырвавшееся в разговоре в тесном кругу, не выносилось наружу. А если такое все же случалось, то сразу становилось понятно, что в команде завелась «крыса». В апреле правительством было решено отправить корабли с Балтики на Дальний восток, так как вся Первая Тихоокеанская эскадра была разгромлена японцами. "Генерал-адмирала" это не касалось в силу его "старости". Однажды Николай Викторович Юнг вызвал к себе Кирилла и поинтересовался: -Мичман, вы, кажется, по-японски говорите? -Да. -Я забираю вас с собой на броненосец «Орёл». Юнг получил новое назначение. «Орёл» должен был войти в состав Второй Тихоокеанской эскадры и обогнув пол земного шара прибыть во Владивосток. Кирилл уже готовился покинуть Балтику и впервые пристать на крейсере к новым землям, которые он до сих пор не видел, в отличие от друга Гавлицкого, успевшего посетить экзотические страны и пренебрежительно отзывавшегося о туземцах, когда до него дошли новости, потрясшие до глубины души. Каперанг Воздвиженский утонул. УТОНУЛ. Жаль, конечно, человека, но даже его смерть, так же, как и женитьба, была нелепой: он пьяным захлебнулся в блюдце с чаем. Не успев обсудить пикантные подробности в кают-компании с офицерами, Кирилл заручился разрешением Юнга на пару дней покинуть крейсер, ссылаясь на семейные дела (а что, почти правда, Кирилл ехал к Маше, чтобы предложить руку и сердце – значит она уже почти член семьи, так ведь?) В Гельсингфорсе Кирилл узнал, что Маша живет сейчас у родителей. Дорога к дому Нефедовых не забылась за несколько месяцев, и Кирилл по-прежнему мог отыскать ее с закрытыми глазами. Он приехал поздно вечером и, когда добрался до нужного дома, было уже за полночь. Кирилл подхватил с земли камешек и бросил в окно Маши. Через несколько минут он увидел фигуру в белом и махнул рукой. Маша, разглядев мичмана, схватилась за сердце рукой, и Кирилл решил, что перепугал ее до смерти. Маша скрылась, и Кирилл подумал, что останется здесь до утра и обязательно дождется появления Маши на улице. Но дверь дома распахнулась и ему на встречу вышла Маша, кутаясь в теплый шерстяной платок, с распущенными волнистыми волосами до пояса. -Ты? – спросила она, остановившись перед мичманом. -Я, - только и смог ответить он. -Как ты здесь? -Я знаю про твоего мужа… - затараторил Кирилл, боясь, что Маша сейчас развернется и уйдет в дом, так и не простив ту его пьянку с друзьями. – Считай меня сумасшедшим, но я не жалею о нем... И соболезнований тебе по этому поводу выражать не стану. Маша нахмурилась. -Тогда зачем ты здесь? -Можешь думать, что я сошел с ума, но я приехал, чтобы сделать тебе предложение. Если решишь, что я чокнулся, пожалуйста, только не отталкивай больше. -Почему ночью? -Вдруг твой отец завтра посватает тебя за другого! Я больше не хочу тебя терять! Знаю, что могу погибнуть, мы скоро отбудем во Владивосток, но я буду счастлив, если умру, зная, что ты согласилась стать моей женой. Понимаю, что несу бред, но… Маша прервала льющийся из мичмана поток слов поцелуем. На секунду он растерялся от неожиданности, а потом, словно опомнившись, заключил ее в объятия. -Ты согласна? – с опаской поинтересовался он, когда Маша слегка отстранилась от него. -Я вдова и буду еще год носить траур по мужу. -А через год я вернусь. Так ты будешь ждать меня? -Ты странный. -Знаю. Просто ответь и тогда я буду знать возвращаться мне с Дальнего востока к тебе или лучше утонуть в Тихом океане. -Не смей плыть с таким настроением на войну! – Маша сдвинула брови к переносице. – Не смей! Я буду ждать. Только… -Только? -Ты понимаешь, что никто не должен знать о нашем разговоре, ведь мой муж умер всего две недели назад. Как вернешься, отметим помолвку. -А завтра мы встретимся? -Да, но только, чтобы нас никто не видел. На следующий день Кирилл с Машей прогуливались вдоль безлюдного берега моря – и лишь чайки наблюдали за молодым человеком в форме морского офицера и красивой женщиной в траурном одеянии и черной шляпе, полы которой закрывали ее лицо от любопытных глаз. Море разыгралось не на шутку, выплевывая шальные волны, которые так и норовили намочить ботинки Маши. Чтобы любимая не промокла, Кирилл поднял ее на руки. Маша смеялась, уткнувшись мичману в плечо. -Наверное, я ужасная женщина, - произнесла она, обвив его шею руками. -Почему? -Совсем не чувствую никакой утраты. Мне так хорошо с тобой. Если бы тогда не тот случай, после которого отец и слышать о тебе ничего не хотел! Я бы смогла уговорить его разорвать мою помолвку с Воздвиженским. -К чему теперь вспоминать о том, что было. Я был таким глупцом… Но теперь я никуда не отпущу тебя! И они оба счастливо засмеялись. Вернувшись на «Орёл», Кирилл погрузился в служебные хлопоты, команда готовилась к отплытию. Помощь на Дальний Восток могла прибыть только с Балтики, потому что корабли Черноморской эскадры были заперты в Черном море, их не пропускали через Босфор и Дарданеллы турки, подстрекаемые Великобританией, являвшейся союзницей Японии. На своих кораблях британцы доставляли в Страну восходящего солнца взрывчатые вещества и листы броневой стали, а также сверхбдительно стерегли Гибралтарский пролив, чтобы никто не проскользнул мимо. Но, несмотря на блокаду, которую устроили страны, помогавшие Японии, нескольким российским кораблям все же удалось прорваться под коммерческим флагом в Красное море, где они уже без проблем подняли боевые стяги и вытащили из трюмов пушки, укрепив их на бортах. Во второй половине сентября на крейсера, стоявшие на рейде в Кронштадте, прибыли жены, невесты и матери членов экипажа, чтобы проститься перед долгой разлукой. Кириллу отчаянно хотелось увидеть Машу, но он понимал, что она не приедет. Для всех молодая вдова еще целый год будет оплакивать своего мужа. Кириллу до боли в сердце захотелось остаться на Балтике, чтобы не расставаться с Машей. Похоже, что и сам крейсер не спешил покинуть воды родины, в день отплытия он сел на мель у самого входа в фарватер, ведущий в море, благодаря тому, что неправильно была определена глубина. Юнг запросил буксиры, но вместо них прибыл адмирал Бибирев, прозванный «Бибишкой», который заявил, что Юнг никудышний капитан, раз посадил крейсер на мель. «Бибишка» принял на себя командование. Чтобы справиться с проблемой, «Бибишка» приказал всем шестистам матросам бегать с одного конца корабля на другой, надеясь сдвинуть крейсер с мертвой точки. Фон Крафц стоял, прислонившись к борту, и посмеивался: -Хороший цирк устроил! Наконец, поняв, что у него ничего не получится, «Бибишка» поспешил отбыть на берег, сверкая увешанной орденами грудью. Ради получения новых, особенно иностранных, орденов, «Бибишка» готов был устраивать целые морские «крестовые походы» и сомнительные экспедиции. Юнг приказал углубить фарватер и на следующий день крейсер направился на соединение с эскадрой. За Либавой погода стояла мерзопакостная, и Кирилл, принимая вахту, засунул руки в карман тужурки, чтобы согреться, а фон Крафц, сдавая вахту, усмехнулся: -Так и не простился с женой шведского промышленника? Кирилл только пожал плечами, он не собирался ни с кем обсуждать свой кронштадский роман. Не дождавшись ответа, фон Крафц поспешил скрыться от обжигающего холодом ветра.